— Это всё-таки Никифор Ксифий?
— Не будем называть имён, — сказал василевс мягко. — Для тебя главное знать, что я их взгляды не разделяю. Пока.
Это «пока» он произнёс как обыкновенное честное описание положения дел, которое может измениться само собой. Вроде как без нажима и намёка.
— И третье, князь, ты свои чудодейственные иконы продаёшь?
Я на секунду прикрыл глаза.
О как! Сразу в лоб! Ни тебе удивления божественными чудесами, ни попытки узнать, что за всем этим у меня стоит. Просто и конкретно. Будто он уже знает, что эти иконы именно моих рук дело. Или он уже с такими иконами дело имел? Выходит, он просто предполагает, что я каким-то образом стал владельцем таких икон, если дарю их в церкви и в Киеве, и в Новгороде. Про ту, что во Вручии мог узнать? Теоретически мог. Два месяца уже прошло.
И что мне ему теперь сказать?
— Не колись, Илюха! Он блефует!
— Ника! Ну, наконец-то! А то всё самому додумывать приходится!
— Так обращайся, чё?
Я набрал побольше воздуха в грудь и выпалил:
— Нет, василевс. Не продаю.
— Отчего же? Ты продаёшь камни, которые греют, и камни, которые двигают корабли без гребцов. Или для тебя икону продать грешнее?
— Оттого, что я не знаю, как она работает. Камень я делаю сам и за него отвечаю сам. А тут не я и не моё.
Ну, врал я тут только наполовину. Икона во Вручии-то точно не мной была очудодейственна!
На той стороне стало тихо, пока император обдумывал ответ на моё такое внезапное откровение.
— Тогда, князь, — сказал наконец Василий, — я с Матвеем ещё одного своего человека пошлю. Он как раз мастер в иконописи. Пусть посмотрит твою икону повнимательнее. Позволишь?
— Это ему уже с митрополитом надо решать будет.
— Хорошо, — сказал василевс. — С ним и решим.
Когда разговор был окончен, я уставился на лежащую напротив Ингу, которая, подперев подбородок кулачком, с хитрым выражением лица смотрела на меня. Инга предсказала мне этот вопрос про продажу икон почти дословно, только говорила она тогда про своего отца, а не про этого.
— Что? — я сделал невозмутимое лицо. — Только не говори, пожалуйста, «А я ведь тебе говорила!».
— Не буду.
И скорчила смешную рожицу.
Паршивое настроение после разговора с василевсом куда-то после этого быстро испарилось.
А ещё во льдах хорошо думалось о том, чего не додумал в Ладоге. Почти засыпая, обнимая жену, я вдруг вспомнил наш разговор с Бьёрном, после того как он пришёл в себя.
Бьёрна я нашёл на третий день после битвы, в клети возле поварни, куда его перенесли из-под стены.
Двое суток он пролежал пластом. Сначала прямо там, где упал в конце боя, потому что поднять его никто не решался, потом на лавке под тремя шкурами, хотя в тепле он вовсе не нуждался. Мой амулет его согревал.
Олаф раза три подходил проверить, дышит ли побратим. Но встал он только к вечеру второго дня, и то держась за стену. А потом опять лёг.
Когда я вошёл, он уже вполне ровно сидел на лавке и точил меч.
— Расскажешь? — спросил я, садясь напротив на чурбак.