— Ты стояла на стене и тем самым подвергала себя риску. Я был слишком самонадеян, когда считал, что мой амулет может защитить тебя и нашего ребёнка. Больше такой ошибки я не совершу.
Она вскинула голову, уже понимая, куда я клоню.
— А теперь послушай меня внимательно. Сидеть в тереме я не стану. Ты можешь запереть дверь снаружи, я вылезу в окно, и мы оба это прекрасно знаем. Но я не дура и ребёнка не потеряю. Давай договоримся так. Я не лезу туда, где дерутся. А ты не отправляешь меня туда, где тебя нет.
Я думал над этим долго, и она мне не мешала.
Потому что вторая половина уговора означала, что отныне она всегда будет ровно там же, где я. А там, где я, за одну прошлую ночь легло без малого четыре сотни человек, и ни один из них не собирался умирать.
— Договорились, — сказал я и поцеловал её в лоб.
Она снова прикрыла глаза и уткнулась мне в плечо. Нам всем надо поспать.
Из Ладоги мы вышли на четвёртый день после ночного побоища, сразу после полудня, когда закончили с могилами и разгребли то, что можно было разгрести.
Двадцать два свея тоже легли в ладожскую землю. Ямы для погребения копали два дня, потому что в феврале земля не копается, а долбится, и жгли на месте будущих могил костры, чтобы отпустила хоть на пядь. Крещены они были все, ещё дома, и потому отпевал их ладожский поп, а Юрген стоял первым и называл имена по одному, и его люди повторяли за ним. Везти их через море домой никто даже не заикнулся: лежать положено там, где упал, а родне в Уппсале достанется не тело, а моё слово и вира.
Кормчие положили ладони на камни, и все три лодьи одна за другой вскоре вышли из устья на озёрный лёд и повернули на закат. Елена стояла на льду и смотрела нам вслед, пока не сделалась совсем маленькой, а потом развернулась и пошла обратно к своей крепости и к своему сгоревшему посаду.
До Уппсалы с моими морскими камнями по прямой от устья Невы было двое суток ходу. Но я понимал, что, скорее всего, выйдет все три, а то и четыре.
Море зимой не белое, как его рисуют. Оно серое, в жёлтых потёках у берега и в синих проплешинах там, где ветер вылизал лёд до самого исподу. Первые пару часов шли ровно и весело, потому что лёд стоял гладкий и лодьи на полозьях брали такую скорость, что у кормчих слезились глаза от счастья. Потом начались торосы.
Их не видно издалека, они лежат низко и грядами, и лодья влетает в такую гряду прежде, чем успеваешь понять, что это уже она. В первый раз тряхнуло так, что в карете попадало всё, что стояло, а Шастун прикусил язык и потом до вечера разговаривал обиженно.
Полыньи оказались проще торосов. Лодья входила в чёрную воду с разгона, полозья уходили вниз, парус тянул дальше, и через сотню-другую шагов днище само выползало на лёд с другой стороны. Свеи к этому отнеслись совершенно спокойно.
Но уже через пару часов я эти встряски терпеть перестал. Ещё Ингигерду растрясут мне.
Я просто активировал на передней лодье в модуле управления влажностью морского камня тот самый алгоритм, который переводит воду из одного состояния в другое. Лёд не таял и не трещал под весом корабликов, потому что таять было нечему и не от чего: решётка разрушалась избирательно, а молекулы оставались холодными, как и всё вокруг. Он просто переставал быть льдом за пару метров до лодьи. Для экономии энергии. Морской камень и так жрал её как не в себя. Но я активировал это только на первой лодье, а две другие шли теперь за ней в кильватере как транспорт за ледоколом.
Минувшей осенью на Ловати я эту штуку выключил через два дня после того, как включил. Не потому, что она плохо работала, — работала она прекрасно. Просто по замёрзшему руслу зимой ходят сани, а я шёл и крушил людям дорогу, и мы потом трое суток проторчали в безымянной деревушке, ставя лодьи на полозья.
Посреди Варяжского моря ломать было нечего. Тут не было ничьего зимника, ничьих саней и вообще никого. Поэтому мы остановились и просто сняли с лодий санные полозья.
Тряски не стало вовсе. Мы пошли по замёрзшему морю так, как ходят по реке в августе, и за нами через всё ледовое поле тянулся канал, который к утру затягивало обратно.
Мои кормчие чёрной воде под форштевнем даже не удивились. Половина из них стояла у весла на той самой Ловати и всё это уже видела, а вторая половина слушала их рассказы всю зиму и заранее решила не удивляться.
А вот Олаф простоял на носу полдня, глядя вперёд, туда, где исчезал лёд. Мы теперь шли по прямой и быстрее, чем по волнам в тёплое время года.
— Зимой по Варяжскому морю не ходит никто. — Он обернулся ко мне. — Никто, князь. Сколько люди помнят себя, столько и не ходит. А теперь будет ходить всякий, кому ты продашь такой камень.
— Это очень дорогая возможность, — ответил я ему. — И продавать я её буду только очень нужным людям. Или никому.
Глава 21
Горемысл первые часы просто сидел на корме, завернувшись сразу в две шубы, и смотрел назад, на уходящий берег. Есть отказался, разговаривать тоже, и я его не трогал, а к вечеру подсел сам.
— Те три амулета у тебя с собой, княже? — спросил он вдруг, не поворачивая головы.
Речь, само собой, шла о тех самых трёх амулетах с боевыми алгоритмами, которые он мне сам и отдал в Киеве, когда платил виру. За такие вещи любой волхв от Днепра до Волхова полжизни бы не пожалел, а он отдал три штуки разом и потом ни разу о них не заговаривал.
— Они мне без надобности. Я и без них могу.