— Заработают. Кто работает — ест. Кто ленится — глядит, как едят.
По берегу прошёл злой смешок, а Путята уже работал.
— Твердило! — Он уже не глядел на меня, он командовал. — Бери свою сотню, к мысу идите! Принимать будете, счёт вести, вязать по десяткам, старши́н ихних отдельно! Кто дёрнется — в расход! — И через плечо, страже у ворот: — Онфима ко мне! Скажи — полон принимаем, пусть амбары глядит, куда запирать на ночь!
Побежали. Стража снялась от ворот половиной, Твердило уже орал своим на ходу, и берег задвигался. Кто-то из мужиков увязался следом поглядеть, торговки уже прикидывали вслух, почём теперь встанет подённый вилец, а двое ушлых, по роже видать — артельные, боком-боком двинулись к посаднику.
Посадник же стоял со своей братиной, и по лицу его было видно: человек не решил ещё, обласкан он давеча или обижен.
— Как звать тебя, посадник? В городе жил — не свели нас, — я хлопнул его по плечу.
— Судимиром звать. — Он приосанился. — Судимир Микулич. Третье лето посадничаю.
— Вот и дело тебе, Судимир Микулич, по твоему чину. Хозяйство городское — твоё, тебе и вожжи держать. Погорельцев перепиши, разочти, кому какие руки нужней, куда лес, куда камень. Полон будешь брать у воеводы партиями. И начни с порта — без пристаней город не живёт, а торг, я чаю, завтра уже постучится.
Судимир Микулич обрадовался и обиду его как ветром сдуло.
— Перепись у меня есть, вчерашняя, всех погорельцев поимённо!.. Лес с верхних дворов возьмём, сговоримся… Артельных старост нынче же соберу! — Он спохватился и поклонился. — Справлю, Кормчий. Благодарствую за доверие.
За доверие, ишь. То покупал меня, теперь за доверие кланяется. И сам не приметил, как впрягся в мой воз. Вози, Судимир Микулич. Лицо у тебя хозяйственное — свезёшь.
— И последнее. — Это я сказал громко, на весь берег. — Полон — городу. А гридь не трогать. Ни пальцем, ни словом. На неё у меня свои планы.
— На присягнувших-то? — Путята сощурился. — Гляди, Кормчий. Гридь не лесные, она железо помнит.
— На то и планы, что помнит.
Я шагнул ближе и сказал тихо, ему одному:
— Крутец стоит, воевода. Пустой. И вся Глебова земля стоит — городки, заставы, всё без хозяина. А у меня две сотни присяжной гриди без князя. Считай сам.
Путята поглядел на меня. Потом медленно, со вкусом хмыкнул в бороду.
— Ох и голова у тебя… Ладно. Пошли, старики ждать не любят.
Город нёс нас к горнице, как река несёт лодку.
Народ высыпал из дворов, висел на заборах, и вокруг нашей пятёрки вилась стайка мальчишек — человек пятнадцать, и прибывало с каждым переулком. Они забегали вперёд, заглядывали в лица, и самый смелый, конопатый, шёл боком возле Беса, не сводя глаз с его плаща.
— Дядь. А дядь. А что это утром грохотало? Гром же был, да? А почему с реки?
— А это, брат, мы чихали, — серьёзно сказал Бес. — Застудились в низовьях, вот и чихаем. Здоровье-то у нас богатырское.
— Врёшь ты всё!
— Вот те крест. Кормчий, скажи, — чихали?
— Чихали да ещё как, — сказал я. — Будь здоров, Бес.
Мальчишек сдуло с хохотом — и тут же принесло обратно, вдвое больше.
Бабы кланялись с крылец и совали нам в руки у кого что нашлось в доме, то и несли. Бес брал всё, не отказываясь, кланялся в ответ, а через десяток шагов, когда бабы отставали, скармливал добро мальчишкам. Наклонится, будто плащ поправить, и калач уходит в конопатые руки. Думал, никто не видит. Все видели.
Путята шагал рядом и скупо, по-воеводски рассказывал как осада началась, но его прорывало:
— … на третью ночь думали — всё, полезут. Лестницы-то мы со стены считали. Народ на стене трое суток, спали там же, у зубцов. Бабы еду носили наверх, всем миром стрелы собирали по дворам, какие через стену перелетали, — несут охапками, как хворост… — Он покрутил головой. — Я, Кормчий, много лет воюю. Такого города я не видал. Никто не заскулил. Ждали смерти — и никто.
— Потому и стоит город, — сказал я. — Такой город и надо было спасать.