Граф Скорпионов — кандидат в губернаторы Крыма. Звучит непривычно, но мне нравится.
В среду утром звонит Пересмешников.
— Договорился, — говорит он коротко. — Сегодня в четырнадцать ноль-ноль. Следственный изолятор на Ливадийской. Десять минут, не больше.
— Можете, когда хотите, господин Пересмешников, — усмехаюсь и кладу трубку.
Собираюсь. Костюм, пальто, никакого оружия — я теперь кандидат в губернаторы и надо соответствовать. Еду с водителем, рядом двое гвардейцев, скорее для порядка, чем реальной защиты. Я и сам могу прекрасно постоять за себя.
Следственный изолятор — серое здание за двойным забором с колючей проволокой поверху. Пропускают быстро — Пересмешников позаботился.
Внутри меня ведут по коридору с решётчатыми дверями. За бывшим губернатором следят плотно: камера с круглосуточным наблюдением, два охранника у двери, журнал посещений на столе дежурного, который таращится на дверь камеры не отрываясь.
Поговорить без лишних глаз будет сложно.
Меня приводят в комнату для свиданий — стол, два стула, окно с толстенной решёткой и явной магической защитой, по типу той, что была в психушке, где я очнулся. Охранник встаёт у двери внутри комнаты. Молодой парень с погонами рядового. Скучающий взгляд выдаёт в нём безразличие, чем я и собираюсь нагло воспользоваться.
— Послушай, — говорю ему негромко, доставая из кармана две купюры. — Мне нужно немного времени наедине с господином Щегловым.
Парень смотрит на деньги, потом на меня. Но в итоге берёт купюры и выходит, прикрыв за собой дверь.
Через минуту вводят Щеглова. Бывший губернатор выглядит паршиво — похудел, под глазами мешки, казённая одежда висит на плечах. Он поднимает глаза, видит меня и тут же пятится к стене.
— Уберите его! — голос срывается. — Уберите! Он псих! Охрана!
Но его впихивают в комнату и закрывают за ним дверь.
— Не мороси, Павел Андреевич, — говорю спокойно и сажусь за стол. — Я пришёл с миром. Просто поговорим, и это в твоих интересах.
Щеглов прижимается спиной к стене. Глаза бегают — от двери ко мне и обратно.
— Мне нечего тебе сказать, — хрипит он.
— А мне есть, — достаю из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и ручку. Кладу на стол. Пока говорю — пишу. — Садись, Павел Андреевич. Клянусь, я тебя не трону. Десять минут, и я уйду. После этого ты никогда меня не увидишь, если сам того не захочешь. Обещаю.
Он не двигается. Я продолжаю писать, не поднимая на него глаз.
— Суд в четверг, — говорю. — Тебя осудят, это ты и сам знаешь. Вопрос — что будет потом. Кто тебя будет использовать и как. Тебе ведь уже объясняли, что надо говорить на суде, верно?
Щеглов молчит, но я вижу, как дёргается мышца у него на скуле.
Заканчиваю писать. Отрываю листок и протягиваю ему.
Он не двигается ещё пару секунд. Потом медленно отлипает от стены, подходит к столу и берёт листок. Читает. Глаза расширяются. Он поднимает на меня взгляд, потом снова смотрит на записку.
Совершенно спокойно садится на стул напротив меня и кивает.
— Я слушаю, — говорит Щеглов.
Глава 16
Щеглов сидит напротив и ждёт. Записку он прочитал, сунул в карман казённых штанов и теперь смотрит на меня настороженно, но уже без прежней паники.
Хорошо, значит, до него дошло, что я не собираюсь его сожрать здесь.
Говорю ему тихо, почти не двигая губами. Уверен, у этих стен есть уши, несмотря на то, что я отправил отсюда охрану. Объясняю расклад: суд завтра, приговор предрешён, но это не конец. Конец наступит немного позже — когда его используют, чтобы поставить меня.
— А потом тебя заставят замолчать. Навсегда. Проще говоря, тебе подписали смертный приговор.