— Нет, — Василий усмехается, — он будет занят собственным имуществом.
— Алчность, — говорит Рыков задумчиво. — Вы уверены, что мальчишка клюнет?
— Алчность его погубит, — Пересмешников-старший садится за стол и откидывается в кресле. — Этот пацан зарвался. Решил, что способен подмять под себя весь полуостров. Охотничьи отряды забрал, в губернаторы полез, землю скупает направо и налево. Нам и делать ничего не надо — он сам себя закопает. Надо лишь обеспечить конкретный маршрут для господина Щеглова, а дальше всё покатится само.
— Скорпионов не дурак, — замечает москвич. — Я читал его досье. То, что он провернул за последние месяцы…
— Не дурак, — соглашается Пересмешников. — Но молод и самоуверен. Это хуже глупости, потому что глупец осторожничает, а самоуверенный — нет.
Рыков качает головой, но возражать не спешит.
— Султан согласился?
Василий поднимается с дивана и подходит к бару в углу кабинета.
— Скорпионов у него поперёк горла, — говорит младший Пересмешников, доставая бутылку шампанского. — После того фокуса с Лопухиным — особенно. Он будет рад слить графа. Я встречался с его человеком позавчера, всё подтверждено.
— Положи обратно, — бросает отец.
Василий оборачивается с бутылкой в руке.
— Почему? — спрашивает с явным недоумением.
— Рано праздновать. Пока Щеглов не отработает своё, пока показания не будут зафиксированы и пока Скорпионов не окажется в наручниках — никакого шампанского.
Василий закатывает глаза, но ставит бутылку обратно.
— Пара дней, отец. Осталась пара дней и графёныш поплатится за всё, что сделал нашей семье.
Пересмешников смотрит на сына и ничего не отвечает. Он слишком хорошо знает, что в этой игре «пара дней» — вечность, за которую может произойти всё что угодно.
Особенно когда враг — граф Скорпионов.
Утро четверга начинается с того, что Оля не может застегнуть платье.
— Сева, — зовёт она из гардеробной. — Мне нечего надеть!
Захожу и вижу, что она стоит перед зеркалом в нижнем белье, а на кровати — три платья, ни одно из которых не сходится на животе. За последние дни она округлилась ещё заметнее.
— Евграфыч! — кричу в коридор.
Дворецкий появляется через минуту.
— Нужно платье для госпожи. Свободного кроя, приличное. У нас есть что-нибудь?
— Я распоряжусь, — кивает он и исчезает.
Через полчаса Оля одета в тёмно-синее платье, специально сшитое для беременных, свободное на животике. Сидит хорошо, живот почти незаметен. Оля крутится перед зеркалом и кивает сама себе.
Надо бы озадачиться подсчётом возможной даты родов, но это после суда.
— Поехали, — говорю.
На место приезжаем к десяти. Здание забито — заседание открытое. Здесь собрались всё, кому не лень: дворяне, простолюдины-зеваки, журналисты толпятся у входа, преграждая путь всем, щёлкают фотоаппаратами. Я прохожу мимо них, придерживая Олю за локоть. Она держится прямо, подбородок поднят.
Умница моя, знаю, как ей тяжело проходить через это, но я рядом и в случае чего быстро увезу её. Не хочу, чтобы она переживала.
Зал для заседания выбран самый большой, с высокими потолками и деревянными скамьями. Мест свободных почти нет. Я замечаю Ларина в первом ряду — он кивает мне. Пересмешников-старший сидит через проход, не смотрит в мою сторону.