— Ну да, — она опускает глазки, — ты даже с богом из-за этого поссорился. Не стоит рисковать…
— Именно, — поднимаюсь и коротко целую её в лоб.
— Ты мне потом всё расскажешь! — требует она, цепляясь пальчиками в мой ркукав. — Всё, что узнаешь. Обещай.
— Обещаю. Ты обо всём узнаешь первой.
Укладываю Оленьку в постель и укрываю её одеялом. Она не сопротивляется, только сильнее закутывается в одеяло и смотрит вслед, когда я выхожу и прикрываю дверь.
Спускаюсь и вхожу в гостиную. Алиса всё ещё в кресле, в той же позе. Дыхание ровное, цвет лица чуть лучше.
Подхожу, наклоняюсь и беру её на руки — она лёгкая, почти невесомая, руки безвольно свешиваются вниз. Несу по коридору в кабинет. Укладываю на диван, подкладываю подушку, накрываю пледом с кресла. Запираю дверь изнутри на ключ.
Сажусь напротив и жду. Сейчас это всё, что я могу. Зелье должно подействовать, тогда можно будет сказать, как быть дальше.
За окном темнеет. Сначала серые сумерки, потом чернота, потом в окне — только уличный фонарь и кусок мокрой ветки. Я не зажигаю свет. Сижу в полутьме, слушаю, как дышит Алиса — ровно, глубоко.
Слышу, как в коридоре кто-то проходит, как далеко хлопает дверь, как в соседней комнате Клац стучит своими клешнями. Наверное, снова притащил хозяйке что-нибудь вкусненькое.
А я пока думаю о том, что скажу, когда Алиса откроет глаза. Перебираю слова, отбрасываю, начинаю заново. Потом перестаю искать — какой бы порядок я ни придумал, она услышит то, что услышит.
Включаю лампу на столе и принимаюсь работать, кто знает, сколько понадобится времени, чтобы обезвредить зелье, которое она глотала годами…
Алиса открывает глаза около девяти утра.
Сначала просто смотрит в потолок. Потом пробует поднять голову, морщится и снова опускает. Я не двигаюсь и не говорю ничего.
— Воды, — просит она хрипло.
Наливаю из графина, подаю стакан. Она пьёт лёжа, немного проливает на подушку и даже не замечает. Ставлю стакан на стол и снова сажусь.
Алиса медленно садится — опирается на локоть, потом выпрямляется, щурится от слабости. Осматривает комнату, будто видит её впервые. Её взгляд плавает по столу, книжным полкам и останавливается на мне.
На её глаза наворачиваются слёзы, что поблёскивают в свете макровой лампы. Да, мой план сработал. Подхожу к Алисе почти вплотную и протягиваю руку.
Она смотрит на неё. Потом на меня — долго, несколько секунд, но всё же берёт.
— Здравствуй, мама, — говорю и улыбаюсь.
Контора Пересмешниковых, г. Ялта
Куратор приезжает без предупреждения — появляется в приёмной в половине седьмого, когда Анатолий Гаврилович уже надевает пальто. Секретарша докладывает таким голосом, что Пересмешников всё понимает прежде, чем она называет имя.
— К вам господин Рыков, — тяжело сглатывает девушка.
Пересмешников-старший моментально подпрыгивает с места и отпускает секретаршу домой — нечего уши греть. Этот человек не приходит просто так. Значит, ему что-то нужно и срочно.
Дверь открывается и в кабинет входит Игорь Савельевич — именно это имя он использует для поездок в Крым. Настоящего имени, увы, не знает никто. Ему чуть за пятьдесят, стрижка под машинку, костюм без единой складки.
Он входит в кабинет Пересмешникова так, будто гость здесь сам адвокат. Сначала осматривает стены, потом стол, потом бросает внимательный взгляд на окно. И только после этого смотрит на хозяина.
— Садитесь, Анатолий Гаврилович, — говорит Рыков и взглядом указывает на кресло.
Пересмешников от неожиданности плюхается обратно.
— Я принимаю дела, — говорит куратор, устраиваясь напротив. Кладёт папку на стол, но не открывает. — Полностью. Сипин оказался несостоятелен, и его ошибки обошлись нам слишком дорого. Вы это понимаете.
— Понимаю, — кивает Анатолий Гаврилович.