— Пётр Сергеевич, — улыбаюсь, — вы нашли, что искали. Думаете, я ещё что-то припрятал в леднике, между бочками?
— Я обязан осмотреть.
— Осматривайте, — говорю. — Но тогда и это внесите в протокол: следователь, найдя всё, что искал, потребовал открыть продуктовый погреб. И понятые подпишут. И съёмка идёт.
Молодой смотрит на своего старшего.
Мещеряков стоит перед дверью секунд десять. Смотрит на меня.
— Несите ключи, — он поджимает губы.
Приказываю принести ключи и сажусь обратно на ступеньки.
За этой дверью, в дальнем углу, за второй решёткой, под присмотром двоих моих людей, сидит человек, которого по всем бумагам империи нет в живых.
Надо бы придумать, что с этим сделать…
Ялта. Раннее утро.
Мобилет звонит в шесть двадцать, и Анатолий Гаврилович снимает трубку сразу — он не ложился. Слишком напряжённый выдался вечер, а ночь превратилась в кошмар.
— Ну? — спрашивает Пересмешников и ставит на громкую.
— Не привезли, — говорит Рыков.
— Что значит не привезли?
— То и значит. Мещеряков вернулся час назад. Без бумаг, — собеседник сопит в трубку. — С протоколом на сто девяносто страниц.
Пересмешников очень медленно опускается в кресло.
— Не понял. Как это?
В его голове не укладываются мысли. Какой ещё протокол? Приказ был совершенно другой.
— Он описал всё, — возмущается Рыков. — Каждую коробку и бирку. Всё: дела, года и фамилии. Да там твоей фамилией удавиться можно! Всё зафиксированно и подписано понятыми.
— Где протокол?
— У меня на столе. И ещё один — у Мещерякова. И третий, я подозреваю, уже у Скорпионова, потому что этот идиот его туда сам отвёл и всё показал.
— Уволь его.
— Уже, — рявкает Рыков. — В шесть утра, задним числом. Только это ничего не меняет! Осмотр состоялся, а понятые всё подписали. И они оба живы и сидят по домам, и, если они завтра умрут в один день, я тебе даже описывать не буду, что здесь начнётся! Так что мы не можем от них просто избавиться, надо найти способ заткнуть их иначе.
Анатолий Гаврилович смотрит в окно, на светлеющее небо над бухтой.
Столько лет он собирал бумаги, потому что бумага сильнее человека. Человека можно купить, напугать или закопать. Бумага лежит и ждёт.
Теперь его собственные труды грозят разрушить его же жизнь.
— А больница? — спрашивает он.
Рыков молчит.
— Что с больницей?
— Корпус взорван, — говорит Рыков глухо. — Четверо моих пропали, кто взял не знаю. Никольский тоже исчез — может, сбежал. И заключение комиссии на графиню Скорпионову с тремя подписями и печатью присутствия: воздействий не выявлено, обнаружен собственный дар.