— Гулять так гулять, — взмахиваю рукой. — Спасибо.
Евграфыч точно понимает, что эта благодарность за верную службу, потому что кланяется и говорит:
— Рад служить вам и этому дому. Я уже словно сросся со стенами, столько лет служу.
Сросся со стенами? Что за…
Оу, Щеглов в тайнике или в Тени особняка? Вряд ли дворецкий и впрямь говорит о своей службе.
В итоге протокол подписывают в двадцать минут пятого.
Мещеряков подписывает последним. Потом складывает тетради в папку, застёгивает и стоит с ней в руках.
— Граф.
— Да?
— Копия протокола вам полагается по закону, — он подаёт мне сложенный лист. — А это — не по закону.
Разворачиваю. Второй экземпляр описи, переписанный рукой писаря.
— Зачем?
— Затем, что до прокуратуры мой протокол скорее всего не доедет.
Смотрю на него и слегка улыбаюсь.
— Пётр Сергеевич, вас уволят.
— Скорее всего, — соглашается он. — Но вы дали мне выбор. Я знал на что иду.
Провожаю его до ворот сам. Уже у машины он оборачивается.
— Одно уточнение, граф. Официально. Вы подтверждаете, что документы вывезены вами из городского психиатрического отделения?
— Из подвала сгоревшей психушки, которая стоит заброшенной уже более двенадцати лет, — говорю. — Я его нашёл случайно. Разница есть?
— Разница есть, — соглашается он и садится в машину.
Поднимаюсь наверх, Ольга спит. Алиса сидит рядом в кресле и тоже спит, уронив голову набок. Стою в дверях и смотрю.
Потом иду и открываю тайник, достаю первый том.
Спать всё равно уже незачем.
Глава 30
Я и так догадывался, куда делся Щеглов. Но разгадка приходит ко мне за завтраком, и подаёт её Ирина — заспанная, с чашками кофе в обеих руках.
— Ну а что мне оставалось, — говорит она, зевая. — Родион Евграфович меня в четвёртом часу поднял. Стучит и говорит: госпожа Ирина, требуется портал. Я спрашиваю — куда? А он: без разницы. Подальше от дома.
— Ага. И ты?
— А я сонная была, — пожимает плечами порталистка. — Соображала плохо. Открыла в Тень особняка, куда ещё-то? Мы вашего гостя туда завели, я вход и закрыла.
— Он там один?
— Не переживайте, граф, что с ним будет? Я ему воды дала и одеяло. С ним так и остались двое наших, кто за ним и следил.