Или он полный болван. Или очень уверен в себе. Ни то, ни другое мне не нравится.
— Проси, — говорю. — И, Родион Евграфович… чай не надо.
— Понял, ваше сиятельство.
Дверь закрывается, а я поправляю манжеты и остаюсь сидеть. Не встаю. Пусть сразу понимает, кто здесь хозяин.
Он входит через минуту.
Высокий, поджарый, в дорогом сером костюме, сшитом явно не в Крыму. Держится свободно, улыбается открыто, будто мы сто лет знакомы.
Надо же, а он явно похорошел с нашей последней встречи. А вот руки — руки подкачали.
Замечаю их сразу, как только он протягивает ладонь для рукопожатия. Кожа на тыльной стороне сухая, тонкая, будто пергамент, вся в мелких морщинах и тёмных пятнах. Костяшки узловатые. Такие руки я видел только у стариков.
И это при гладком-то лице.
— Ваше сиятельство, — говорит он тепло. — Наконец-то без масок и посредников. Позволите присесть?
— Присаживайся.
Он опускается в кресло напротив, закидывает ногу на ногу. Руки складывает на колене — и я снова невольно на них смотрю.
— Ты чё припёрся, Васенька? Мало было в прошлый раз?
Он моргает. Улыбка на секунду замирает, но тут же возвращается на место.
— Что же вы так сразу. Я хотел поговорить кое о чём важном. Лично.
Снова осматриваю Василия с головы до ног. Это последний человек, которого я ожидал увидеть в своём доме. А его вид не даёт мне покоя.
— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, прикидывая в уме, что раз он ухлёстывал за Алисой, то ему должно быть в районе сорока.
— Любопытный вопрос для начала беседы, — усмехается. — Сорок два. А что, я так плохо выгляжу?
— Наоборот, — пожимаю плечами. — Года на тридцать три сойдёшь, но только лицом.
Улыбка держится, но что-то за ней меняется. Быстро, на долю секунды — и снова гладь.
— Много работал, — кивает он. — И работаю. Знаете, как говорят: возраст в первую очередь выдают руки и шея. С шеей мне повезло больше.
— Повезло, — соглашаюсь.
И запоминаю. Мысленно кладу это на полочку, к другим вещам, которые пока не складываются в картинку, но обязательно сложатся. Сорок два, а руки — как у покойника, которому давно за восемьдесят. Магия так не изнашивает. Обычная магия во всяком случае.
Да и руками Васенька стопудово не пашет — графский сынок имеет всё, о чём многие и мечтать не смеют.
— Так с чем пожаловал? — спрашиваю. — Дело, как я понял, дружеское.
— Именно, — он подаётся вперёд. — Всеволод… можно вас так, по-простому?
— Можно графом.
Он смеётся, будто я удачно пошутил, а я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку кресла.
— Как скажете, граф. Я к вам вот с чем. То, что сейчас происходит вокруг вас, — эта травля в газетах, вся эта грязь, — мне искренне неприятно. Я, конечно, не питаю иллюзий насчёт наших с вами прошлых… разногласий. Но, поверьте, я на вашей стороне.
— Вот как.