Вот оно. Крупица благосклонности, чтобы едва смягчить острые углы. Так Реджинальд Принц показывает свою «тёплую и пушистую» сторону.
— Это была довольно глубокая презентация, Оливер.
— Тогда зачем?
Его бровь приподнимается, и мой рот захлопывается.
— Я прошу тебя повторить, потому что, хотя информация была хороша и презентация хорошо структурирована, подача была... — Его пальцы снова барабанят по столу, подбирая слово. — Субоптимальной.
Субоптимальной.
— Как мне следовало улучшить её, отец? — говорю я сквозь стиснутые зубы.
Неправильный ответ.
Хотя я добавил лишь крошечную нотку сарказма, чтобы утолить собственный гнев, он слышит это. Я вижу, как холод и недовольство проходят по его лицу.
— Ну, для начала, можешь убрать свой наглый тон, — рявкает Реджинальд. — Дело не просто в пересказе информации, Оливер. Я прекрасно осведомлён о кампании Александра Македонского в Персии. Я просил тебя сделать презентацию не для того, чтобы узнать что-то новое. Я хочу услышать информацию лучше.
Я киваю, когда он вздыхает и откидывается на спинку стула.
— Недостаточно быть хорошим, Оливер. Ты должен быть лучшим. Твоя кровь и происхождение требуют этого.
Он требует этого. Потому что он тиран.
Моя мать не потерпела бы такого давления. Но трудно протестовать, когда ты мёртва.
— Итак. С самого начала. Ты не учишь меня ничему новому, Оливер. Ты освещаешь знания по-новому. Снова.
Я тяжело сглатываю, горло хриплое и сухое. Мозг болит. Ноги онемели.
— Я...
— Есть проблема?
— Нет, просто... — Я хмурюсь. — Могу я сначала сделать небольшой перерыв?
Его брови сходятся. Его рот опасно сжимается.
— Ты понимаешь, что будет, если я сделаю небольшой перерыв в работе? Если я сделаю небольшой перерыв, я потеряю преимущество. Мои решения, Оливер, которые дают тебе крышу над головой и обувь на ногах, принимаются в мгновение ока. Если я буду тратить время впустую и закину ноги на стол, кто-то другой получит это преимущество, а я потеряю своё. И это неприемлемо. Это неприемлемо для любого мужчины в любом бизнесе, и уж точно неприемлемо для Принца!
Он резко встаёт, и я вижу это в реальном времени: как его поведение меняется с просто властного отца на жестокого тирана. Это не о дисциплине. Это не о формировании меня. Это о контроле.
Я не понимаю, что сверлю его взглядом, пока не становится слишком поздно.
— Я вижу вызов в твоих глазах, Оливер.
В комнате становится холоднее, когда он выходит из-за стола и направляется ко мне. Моё сердце сжимается, тело напрягается. Но я отказываюсь отступать или поворачиваться и бежать.
— Ты думаешь, это о контроле, сын?
— Это о...
Я вскрикиваю, когда тыльная сторона его ладони бьёт меня по уху, разворачивая мою голову и сбивая с ног. Если бы я был готов или если бы я не стоял и не говорил полтора часа, я мог бы удержаться вовремя.
Но я падаю на землю.
Моё лицо горит, и моя кровь превращается в огонь, когда я инстинктивно разворачиваюсь к нему с рыком.