Моя челюсть сжимается, я залпом допиваю остатки напитка и с грохотом ставлю стакан на стол, звеня столовыми приборами и заставляя свечи мерцать. С рыком я отодвигаю стул, встаю и вылетаю из обеденного зала к лестнице.
В идеальном мире Пол вернёт то, что мне нужно, в ближайшие двадцать четыре часа и принесёт это мне. После чего это назойливо привлекательное отвлечение, прячущееся в моих коридорах и разрушающее моё уединение, сможет убраться туда, откуда пришло.
Конечно, Пол не вернётся — возможность, которую он, уверен, рассматривал, но, возможно, ещё сможет перешагнуть, учитывая, что его дочь сейчас моя пленница.
Когда он вернётся с тем, что я хочу... когда бы это, блять, ни случилось... он отправится обратно в ту башню, пока я не решу, как именно его уничтожить.
Но до того момента, как Пол вернётся в свою камеру, а она уйдёт, она будет мне подчиняться.
Она не гостья. Она не моя спутница за ужином. Она даже не моя услада для глаз.
Она моя чертова пленница. Моя заложница. И когда я говорю «прыгай», ей лучше спросить «как высоко».
Я поднимаю кулак и угрожающе стучу в её дверь — так сильно, что слышу испуганный вздох с другой стороны. Это заставляет меня улыбнуться.
— Что вам надо?!
Мои глаза сужаются в щёлочки, губы кривятся в рыке.
Что мне надо? Такие вещи, от которых ты закричишь, малышка.
— Два часа было пятнадцать минут назад, блять! — рявкаю я сквозь дверь. — Так что спускайся, мать твою.
— Я не голодна! — кричит она в ответ.
Я закатываю глаза.
— Я не играю.
— И я не голодна! Так что уходи!
Мой гнев взрывается, как бензин, коснувшийся зажжённой спички. Мои глаза вонзаются в дверь, кровь закипает.
— Возможно, ты забыла, чей это дом и кто здесь пленник?
— Значит, я пленница!
Чёрт бы побрал эту девчонку.
— Возможно, я был недостаточно ясен ранее. Ты то, что я скажу! Ты будешь делать то, что я прикажу, когда я прикажу. Это достаточно ясно для тебя? — реву я сквозь дверь.
— Я не ваша служанка!
— Нет, ты моя чертова ПЛЕННИЦА! — воплю я.
— Неудивительно, что вы живёте один в жутком старом проклятом доме! — кричит она в ответ.
— Я живу в этом доме один, потому что я так хочу.
— Это вы себе говорите? Я думала, потому что вы огромный мудак!
Я почти улыбаюсь тому, как она произносит это слово. Её обращение с «мудаком» как с самым холодным, жестоким оскорблением в истории оскорблений говорит мне всё, что нужно знать об этой девушке. Назвав меня мудаком, она, вероятно, только что обнаружила в себе тьму, о существовании которой даже не подозревала.
— Если ты хочешь злиться на меня за то, что твой отец — лживый, предательский вор, пожалуйста, давай.
— К чёрту! — бросает она. — Мой отец не такой!
— Если это помогает тебе спать по ночам.