Я отвожу взгляд.
И в конце концов это убьёт меня.
Скоро.
Потому что болезнь Таркова-Тимоса стопроцентно смертельна, обычно к сорока годам. Приступы будут усиливаться и учащаться. Самодельное лекарство, которое я принимаю, чтобы оттянуть неизбежное, перестанет действовать.
В конце концов я поддамся безумию, вызванному яростью, и войду в состояние фуги на несколько дней или, возможно, неделю, пока болезнь будет с радостью разрушать мой мозг и другие жизненно важные органы.
А затем она убьёт меня.
Но я не говорю ей эту часть. Ей не нужно знать.
Роза хмурится: — Есть лекарство?
Я качаю головой: — Когда я говорю «редкое», я имею в виду, блять, редкое. Задокументировано всего двадцать пять случаев в мире, и четверо из них — мужчины в моей семье. У моего деда это было, как и у моего отца. Как и у меня.
Моя челюсть скрежещет.
— Как и у Джейкоба.
Она ничего не говорит. Ей не нужно. То, как она наклоняется, чтобы поцеловать мою грудь, говорит больше, чем любые слова.
— Это то... — Она замолкает. — Прости, забудь.
— Нет, говори.
Она смотрит на меня.
— Пожалуйста, — мягко говорю я.
— Поэтому Джейкоб...
— Убивал людей? — заканчиваю я за неё. Я качаю головой. — Нет. Он был просто... проблемным. Очень, очень проблемным.
— Мне так жаль, Оливер.
Я криво улыбаюсь, молча кивая в знак благодарности.
— У него с детства был и ряд других психических проблем. Пиромания, мания величия, комплекс злокачественного нарциссизма...
Я отвожу взгляд. Её рука берёт мою, сжимая.
— Я знаю, что они неправы, знаешь.
Я хмурюсь, глядя на неё.
— Кто неправ?
— Пресса, когда они строят догадки, что ты покрывал... ну, ты знаешь.
— И что заставляет тебя думать, что они неправы?
— Потому что я знаю, что ты любил его. И как бы ты ни был зол и как бы ты ни прятался от мира, я знаю, что у тебя есть моральный компас. Я знаю, что глубоко внутри ты хороший.
— Немало людей не согласились бы с тобой.
— Ну, они ошибаются.