Чёрная месса: читать начало книги онлайн

Но Люссак колебался. Это была жертва свыше его сил. Покинуть двор не значит ли отказаться от единственной, хоть и столь малой радости, которая осталась у него, – находиться вблизи его возлюбленной?

Однажды, более опечаленный, чем когда-либо, он вспомнил о рекомендательном письме, которое дал ему отец к прежнему главному патеру графа Монтгомери, аббату Гибуру, причисленному теперь к приходу Святого Евстафия.

Со времени отъезда из Пуату столько событий случилось в жизни Оливье, что он пренебрег этим визитом. Теперь из чувства сыновнего уважения, а также в надежде найти облегчение своему горю, он отправился на улицу Жан-Тизон, расположенную между улицами Бэлльель и Сен-Жермен-Локсерруа, где уже с год поселился аббат Этьен Гибур.

Он был принят высокой краснощекой крепко сложенной женщиной лет сорока, державшей на руках маленького ребенка. Она провела Люссака в обширную комнату, с виду напоминавшую приемную в богатом монастыре. Столик, покрытый ковром утрехтского бархата, шесть лакированных орехового дерева стульев с подушками из черной тафты с ратиновыми[30] полосами составляли обстановку салона, в котором чувствовался скромный, приличный вкус, очень согласовавшийся с духовным званием его хозяина.

Среди редких картин святых, окруженных сиянием, внимание Люссака было устремлено на портрет Генриха II де Монморанси, написанный восхитительным карандашом Даниэля Мустье. Часто отец рассказывал ему о высоких деяниях этого маршала Франции, который, сначала приобретя уважение и восхищение всего королевства, в восемнадцать лет произведенный в адмиралы, несмотря на важные услуги, был обезглавлен в тулузской ратуше 30-го октября 1632 года за оскорбление величества.

Зачем этот драгоценный портрет у аббата Гибура? По причине ли его высокой художественной ценности? Нет. Потому что хозяин дома с гордостью называл себя сыном Генриха II де Монморанси. Это притязание, как бы странно оно ни казалось, было возможно, так как прежний губернатор Лангедока, доблестный воин, волокита и соблазнитель, сеял незаконнорожденных детей везде понемногу, наудачу, во время своих любовных приключений. Впрочем, между знаменитым герцогом и старым жителем улицы Жан-Тизон было некоторое сходство. Как особенный признак, оба они одинаково отличались косоглазием.

К Монморанси очень подходят строки:

Над камином, на котором возвышались небольшие часы с маятником, вроде работы Клода Ральяра, висело в красной бархатной раме распятие из пожелтевшей слоновой кости, которое теперь сделалось предметом созерцания Оливье. Печаль невыразимых страданий говорила, что Распятый в борьбе напрягал свои мускулы, стараясь оторвать окровавленные руки и ноги от позорной виселицы, к которой пригвоздила его слепая ненависть евреев.

Бледный дневной свет, падавший из высоких окон, образовывал сияние печального света, как венец на измученном лице страдальца Бога.

Служанка вскоре возвратилась.

– Господин аббат занят, – сказала она. – Не подождете ли вы несколько минут, сударь?

Оливье остался один в безмолвной тишине комнаты.

Заинтересованный странным распятием, молодой человек приблизился, чтобы лучше полюбоваться произведением художника, вырезавшего на слоновой кости это несравненное чудо.

Люссак был одной из тех привилегированных душ, которых приводит в восторг всякая красота, парящая над обыденной вульгарностью и живущая идеалом. А кроме того, уважение к священным предметам, стремление к продолжительным мечтаниям склоняли его иногда к мистицизму. Он был воспитан на религиозных принципах, и если в стремительности своих двадцати лет он мог пренебрегать своим долгом, то все-таки оставался еще пропитанным семейными традициями и своим первоначальным воспитанием.

Пред распятым Богом у него пронеслась тысяча воспоминаний: воскресная обедня в часовне замка, молившиеся крестьяне, преклонившие колено на ступенях Голгофы и по краям дороги, и молитвы, которые он заучил на коленях матери. Все благочестивые чувства, на минуту уснувшие, внезапно проснулись. Он также думал о тех, кого любил и кто, без сомнения, тоскует по нему дома.

Тогда в сердце Люссака проснулась нежность. Он снова увидел большие леса, новую листву, совсем белые яблони и цветущие ограды, на которых пели пташки. В этой благочестивой атмосфере, рожденной мечтами, у него впервые появилось угрызение совести за преступную любовь, связавшую его с фавориткой.

Люссак изменил своему королю, своему господину и благодетелю и, похищая дорогие ласки, совершил более чем преступление. В припадке жаркого раскаяния он чуть не упал к ногам Христа, чтобы выпросить прощение у того, который видит слабости и страдания людей.

Его созерцание было нарушено разговором, доходившим из соседней комнаты. Люссак невольно услышал его.

– Какую выгоду могли бы вы извлечь от вручения прошения? Особа короля, мне кажется, в данный момент необходима для успеха нашего плана.

– Это правда, – ответил женский голос. – Но после стольких неудач не следует ли через событие, которое наделает много шума, доказать иностранцам, что наше искусство и наша опытность по-прежнему непогрешимы, так как с некоторых пор несчастье ожесточилось против нас. Все от нас ускользает, ни одна из попыток не удается, и спрашивается, можем ли мы достичь нашей цели.

– Полно, полно, – сказал тихо мужчина. – Не терзайте так себя, моя дочь, ничего еще не потеряно.

– Действительно я хотела бы верить, – возразила невидимая собеседница, – но я в отчаянии, когда подумаю обо всем, чем мы напрасно рисковали… Неудачи следуют одна за другой. Посмотрите: наши друзья, несмотря на все рекомендации, которыми они располагают, не смогли до сих пор проникнуть к герцогине и представить предназначенные ей материи и перчатки. Что касается маркизы, она отчаивается из-за того, что ей не удается заставить короля принять порошки, которые я ей дала.

– На счастье его величества! – ответил мужчина со смехом, показавшимся Люссаку странным.

– А я сама разве не пробовала, без всякого результата, вручить королю прошение с ходатайством вступиться за Блесси, моего соучастника, которого маркиз де Терм все еще держит узником в своем замке?

– Маркиз де Терм? Но разве к нему не ездили с каким-то халатом и ночным колпаком?

– Да, действительно. Впрочем, это путешествие не принесло результата… Но дайте мне продолжить. Итак, я отправилась в Сен-Жермен к одному из наших сообщников, лакею маркиза де Монтозье, и попросила у него рекомендательное письмо к одному из его друзей, приставу королевской палаты. Это письмо дозволяло бы мне пройти одной из первых на аудиенцию. И что же, с прошедшего воскресенья я оставалась в Сен-Жермене, не имея возможности приблизиться к его величеству. Я вернулась оттуда только вчера вечером, в четверг. Конечно, я могла положить мое прошение на стол, но чтобы наверняка достичь моей цели, безусловно надо было, чтобы моя просьба была вручена в собственные руки короля.

– Не мечтайте более об этом, любезный друг. Это опасное предприятие, и подобная неосторожность с вашей стороны меня удивляет.

– Но знаете, аббат, что мы теряем сто тысяч экю обещанного вознаграждения, если будущего 20-го марта?..

– Ба! Лучше потерять сто тысяч экю, чем погубить себя и, может быть, всех ваших друзей. Сдержать обещание – дело не очень важное, когда вопрос идет о сохранении своих интересов. Верьте мне, уничтожьте эту бумагу.

– Этой бумаги более не существует с сегодняшнего дня, – ответила женщина. – Сегодня рано утром ко мне постучались в дверь. Когда я услышала эти стуки, меня охватил страх, и я живо отдала это прошение моей дочери, чтобы она его сожгла. Затем я пошла отворить дверь. По счастью, эти утренние посетители были лишь миссионеры Сен-Венсан-де-Поль.

[30] Ратин (фр. ratine) – шерстяная ткань с короткими завитками густого ворса.