Андроид. Кукла. Дорогая, идеально исполненная, с мимикой, с дыханием, с этой чёртовой родинкой над правой бровью, которую Суровцев отдельно отметил про себя как деталь, подтверждающую подлинность.
Деталь, подтверждающую подлинность. Он даже усмехнулся, и усмешка отдалась в разбитой губе.
Капсула медленно поворачивалась вокруг продольной оси, и в трещину по очереди вплывали: обломки, звёзды, край Суража-4 с ночной стороны, снова обломки. Секторы боя горели далеко и беззвучно. Где-то там его эскадра доламывала остатки строя противника, где-то там штурмовые команды шли по палубам чужих кораблей, и всё это происходило по плану, который он написал сам, и от этого было особенно смешно.
Потому что план был безупречен, а его автор дрейфовал в чужой спасательной капсуле, пробитой навылет, с девятью часами кислорода и без единого способа объяснить своим же людям, что вот это летящее к ним пластиковое яйцо с маркировкой имперского флота — не то, чем оно выглядит.
Это была вторая мысль, и она пришла с опозданием, о котором вице-адмирал впоследствии предпочёл не вспоминать.
Маркировка. Капсула была с «Елизаветы». Значит, для операторов противокосмической обороны «Новороссийска» она была целью класса «малый объект, сходящий с гибнущего вражеского корабля», и по инструкции такие объекты не разглядывают. По инструкции такие объекты гасят на подходе, потому что дважды за войну в них оказывались не спасающиеся, а совсем наоборот.
Инструкцию, между прочим, подписал он.
Суровцев вывел на забрало панель связи. Внешняя антенна капсулы существовала где-то там, снаружи, вместе с остатками фонаря; передатчик «ратника» работал, но работал он на дистанцию скафандра, то есть на дальность, при которой уже поздно объясняться.
— Я никогда не тороплюсь, — сказал он вслух, чтобы услышать нормальный человеческий голос.
Потом отстегнул левый плечевой захват, дотянулся до аварийного щитка под креслом, вслепую нашёл разъём и загнал в него штекер шлемового кабеля. Разъём был стандартный, ведь флот у обеих сторон происходил из одной конторы, и стандарт держался с упорством, достойным лучшего применения.
Панель на забрале мигнула и показала, что теперь он говорит с мощностью капсулы.
— Всем постам противокосмической обороны крейсера «Новороссийск». Говорит вице-адмирал Суровцев.
Эфир молчал ровно столько, сколько нужно молодому человеку, чтобы решить, что над ним издеваются.
— Назовите опознавательный, — сказал наконец очень аккуратный голос.
Суровцев назвал. Голос попросил подтверждающий. Суровцев назвал подтверждающий, добавив к нему номер собственного личного дела и дату, которую в этом деле проставили.
— Прошу подтверждения от старшего офицера, — сказал голос, и Суровцев мысленно поставил ему отличную оценку и запомнил пост.
Потом в наушниках возник старпом — на полтона выше обычного, что для него было равносильно крику.
— Валериан Николаевич?
— Я в капсуле с «Елизаветы», курс от эпицентра, вращаюсь. Фонарь пробит, работаю от скафандра. Снимите меня, пока какой-нибудь исполнительный расчёт не сделал из меня облако газа.
Пауза.
— Мы наблюдали взрыв на линкоре, — сказал старпом. — Мы считали, что вы…
— Я тоже так считал. Пару секунд. Потом передумал.
Его забрали через одиннадцать минут. Спасательный бот подошёл снизу, зацепил капсулу манипулятором и втащил её в шлюз, как рыбак втаскивает в лодку что-то, чему сам не рад. Внутри бота горел жёлтый дежурный свет, пахло озоном и разогретой изоляцией, и трое в скафандрах смотрели на своего командующего с выражением, которое он определил бы как смесь облегчения и ужаса в равных долях.
Он снял шлем и сказал:
— Медика ко мне не вызывать. Доложить, что подобран груз.
— Какой груз, господин вице-адмирал?
— Пятнадцатый номенклатурный. Ветошь и расходные материалы.
Боцман бота открыл рот и закрыл его обратно, что делало ему честь.
На мостик Суровцев поднялся через семь минут, и на этих семи минутах он выстроил лицо.
Это была старая работа, привычная. В коридоре у лифта он снял верхнюю половину «ратника», поправил китель, застегнул его на все крючки и обнаружил, что правый рукав ободран от локтя до манжеты. Менять было некогда. Он повернул руку так, чтобы ободранное оказалось с той стороны, откуда на него смотреть будут меньше всего, и вошёл.