С ее способностью сначала держаться до последнего, а потом одной фразой вскрывать все, что ты так старательно бетонировал в себе годами.
Это было плохо.
Почти катастрофически.
Потому что целиком я давно никого не хотел.
После Кристины я вообще перестал рассматривать женщин в координатах “жизнь”. Только “эпизод”, “контакт”, “присутствие на вечер”, “связь без иллюзий”.
Мирослава с самого начала была исключением. А я, как последний самоуверенный идиот, пытался делать вид, что замечаю это только в профессиональном поле.
После Петербурга стало уже невозможно.
После того, как она в коридоре отеля сказала:
“Самое страшное — я вам верю.”
После того, как утром в машине честно спросила:
“И что теперь?”
После того, как сегодня в фойе концертного зала стояла в светлом пальто, с дочерью, с сыном, с этой своей усталой красотой женщины, которая слишком дорого заплатила за право быть собой, — стало поздно врать даже себе.
Я ее хочу.
И, что намного опаснее, я уже начинаю думать о ней в категориях “беречь”.
Вот это всегда самый тревожный момент. Не страсть. Не ревность. Не бессонница.
Желание беречь.
Потому что в нем для мужчины моего типа уже слишком много личного.
Я остановился у светофора и посмотрел на город сквозь лобовое стекло.
Дождь снова начинался. Москва была черной, мокрой, светящейся, и в этой огромной равнодушной красоте мне вдруг пришла в голову почти смешная мысль:
если я сделаю неверный шаг, потеряю не только женщину, которую хочу. Я потеряю уважение к самому себе.
Потому что Мирослава — не та, кого можно “аккуратно взять в роман” между совещаниями и перелетами.
Она или войдет в жизнь.
Или не должна входить вообще.
Я резко выдохнул.
Проклятье.
В этом и заключалась вся проблема.
Я давно отвык жить в режиме, где кто-то может стать для меня не развлечением, не яркой паузой, а угрозой всей выстроенной внутренней архитектуре.
Телефон мигнул на панели.
Сообщение от Веры:
“Напоминаю, завтра совет в 9:00. И да, вы сегодня выглядели как человек, которому нужно либо в отпуск, либо честный разговор.”