Вопрос был задан настолько просто, что я почти рассмеялась.
Дети всегда приходят в самую сердцевину.
— С коллегами, малыш.
— С тем дядей, который тебе пишет ночью?
Я застыла.
Господи.
— Что?
— Ну... — Полина сопнула в трубку. — Ты один раз улыбалась на кухне и потом телефон быстро спрятала. Я видела.
Я закрыла глаза.
Даже в пятизвездочном отеле Петербурга, после стратегических переговоров, почти поцелуев и морального самораскопа дети все равно оказываются самой честной инстанцией на свете.
— Поль, это был рабочий вопрос, — сказала я максимально спокойно.
— Угу, — недоверчиво отозвалась она тем особым женским тоном, который у девочек появляется до того, как они научатся читать и который уже означает: “я тебе не совсем верю, но пока маленькая и промолчу”.
— Спи.
— Ты тоже. И пусть дядя тоже спит.
Я фыркнула.
— Хорошо.
Когда разговор закончился, я еще несколько секунд сидела с телефоном в руке и смотрела в темное окно.
Город за стеклом был чужой, влажный, красивый, почти театральный. Петербург вообще умеет выглядеть так, будто все чувства в нем обречены стать чуть трагичнее, чем планировалось.
Я встала, расстегнула пиджак, медленно сняла его и повесила на спинку кресла.
Потом подошла к зеркалу.
И впервые за долгое время посмотрела на себя не как мать, не как бывшую жену, не как специалиста, а просто как на женщину.
Лицо усталое. Да.
Глаза слишком живые. Да.
Рот, который в последнее время чаще сжимается, чем смеется.
Шея, плечи, ключицы — все те части тела, которые мужчина вроде Максима, наверное, замечает сразу и именно потому делает вид, что не замечает вообще.
Я прикоснулась пальцами к собственному отражению, к холодному стеклу.
И вдруг очень ясно поняла одну страшную вещь.
Я хочу, чтобы он меня поцеловал.
Не абстрактно. Не когда-нибудь потом, когда все станет “правильно”. Не в теории.
Сейчас. По-настоящему. Так, чтобы не осталось ни одной живой части меня, которая могла бы потом врать, будто это была просто рабочая химия.