В коридоре остался Максим.
За дверью — тишина. Толстый ковер. Мягкий свет. Номер, в котором слишком много воздуха и слишком мало спасительных бытовых мелочей. Не было детей, чьих-то носков на полу, кружки с недопитым чаем, открытой тетради, голосов. Только я. Большая кровать. Плотные шторы. Мини-бар. И мое отражение в зеркале напротив — женщина в сером костюме, с выбившимися волосами, с лихорадочно блестящими глазами и лицом человека, который только что чудом не шагнул в огонь добровольно.
Я оттолкнулась от двери и прошла вглубь номера медленно, будто любое резкое движение могло сломать ту тонкую, опасную конструкцию, на которой я сейчас держалась.
“Максим, не надо.”
“Чего именно не надо?”
“Делать вид, что между нами ничего нет...”
Господи.
Я действительно это сказала.
Не намеком. Не шуткой. Не взглядом, который можно потом списать на игру света.
Сказала.
Вслух.
В гостиничном коридоре.
Своему начальнику.
Мужчине, от одного присутствия которого у меня последние недели воздух в легких ведет себя так, будто это не кислород, а опасная роскошь.
Я села на край кровати, не раздеваясь, и закрыла лицо руками.
Это было безумие.
Нет, не так.
Это было хуже безумия.
Это было взаимное безумие двух взрослых, очень неглупых людей, которые все понимают и потому рискуют сильнее.
Телефон зазвонил так резко, что я вздрогнула всем телом.
Тамара Ильинична.
Я схватила трубку сразу.
— Да?
— Не пугайтесь, — быстро сказала она. — Просто Полина проснулась, плакала, хотела вам голосом пожелать спокойной ночи. Сейчас дам.
Я почувствовала, как что-то внутри мгновенно возвращает меня в нормальную реальность. Резко. До боли.
— Мамочка? — донесся в трубке сонный, всхлипывающий голос Полины. — Ты когда домой?
— Завтра, солнце. Уже завтра.
— А ты точно завтра?
— Точно.
— А ты с кем там?