Потом он сказал, не глядя на меня:
— Лучше одинокий результат, чем громкая катастрофа.
Я ничего не ответила.
Потому что в этом коротком предложении снова было слишком много не про работу.
В аэропорту мы двигались быстро, без суеты. Регистрация, проход, зал ожидания. Все было у него отработано до жеста. Рядом с Максимом мир вообще начинал двигаться по более собранной траектории, и это раздражало своим комфортом.
В самолете места были рядом.
Конечно.
Я села у окна, он — возле прохода.
Когда самолет оторвался от земли, я закрыла глаза на секунду. Никогда не боялась летать, но в моменты взлета всегда остро чувствовала одну простую вещь: человек — очень хрупкая конструкция. Слишком гордый для того, насколько мало ему на самом деле нужно, чтобы исчезнуть.
— Боитесь? — тихо спросил Максим.
— Нет.
— Ложь номер три.
Я усмехнулась, не открывая глаз.
— Это уже превращается в ваш личный спорт.
— Вы плохо врете.
— Я просто давно отвыкла, что кто-то замечает.
Я сказала это раньше, чем успела подумать.
Открыла глаза.
Поздно.
Он смотрел на меня так внимательно, что мне захотелось немедленно отвернуться.
— Это большая потеря для тех, кто не замечал, — сказал он.
И я почувствовала, как в груди снова становится тесно.
Черт.
Черт, черт, черт.
Вот так и начинаются вещи, после которых женщины потом годами собирают себя по кускам.
Не с поцелуев.
Не с постели.
Не с “я без тебя не могу”.
С одной точной фразы, сказанной тихим мужским голосом в самолете между Москвой и Петербургом.
---