— Понятно, — сказал он после паузы.
Нет. Не понятно. Опять не понятно.
Но я уже не стала объяснять.
Потому что силы закончились.
— Спокойной ночи, Егор.
— Мирослава...
Я сбросила вызов.
Потом положила телефон экраном вниз, уткнулась лбом в холодное стекло кухонного окна и вдруг поняла, что улыбаюсь.
Горько. Устало. Почти безумно.
Потому что еще месяц назад я бы не смогла.
Объясняла бы. Смягчала. Боялась. Оставляла щель, в которую он снова зайдет со своим голосом, деньгами, усталостью, обещаниями “исправиться”.
А сейчас — смогла.
За окном Москва горела ночными окнами. Где-то там, на другом конце города, Максим Ратников, наверное, все еще работал. Где-то там жил Егор со своей обидой и уверенностью, что его незаслуженно сделали плохим. Где-то там тысячи женщин снова укладывали детей, проверяли уроки, мимоходом глотали свою боль и называли это нормальной жизнью.
А я стояла в чужой кухне, с усталостью под кожей, со страхом за завтрашний день, с дурацкими шторами и остывшим чаем — и впервые чувствовала не только ужас.
Я чувствовала силу.
Совсем маленькую. Неровную. Но уже мою.
---
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Егор
После разговора с Мирой я еще минут десять сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту.
Квартира была тихой. Ненормально тихой.
Раньше я не замечал, сколько в доме звуков, пока они не исчезли все разом. Полинины быстрые шаги. Голос няни из кухни. Скрипка Матвея — иногда мимо нот, иногда удивительно чисто. Шум воды в ванной. Мирины ящики, которые она вечно открывала слишком резко. Ее тихое пение, когда она думала, что одна. Запах еды. Детский смех. Ее дыхание рядом ночью.
Теперь осталась только тишина.
И я.
И все то, что я долгие годы называл стабильностью.
Я поднялся с дивана, прошел на кухню и зачем-то открыл холодильник. Хотя есть не хотел. Привычка. Мужчины вообще часто открывают холодильники не от голода, а от внутренней пустоты, которую не умеют назвать.
Внутри было идеально чисто.
Помощница по дому приходила регулярно. Продукты стояли ровно. Контейнеры, вода, фрукты, сыр, готовая еда из ресторана.