Вот она. Цена красивого отцовского образа без настоящей близости. Не ремень. Не крик. Не ужас, который легко назвать ужасом. А постоянное ощущение ребенка, что отцовское одобрение — экзамен, который можно провалить одним неправильным движением.
— Ты не должен все время быть правильным, чтобы тебя любили, — сказала я. — Ни для папы. Ни для меня. Ни вообще.
Он кивнул.
Но я видела: такие фразы не лечат сразу. Они только начинают путь.
Позже, когда дети уснули, а Тамара Ильинична ушла, я наконец осталась одна на кухне.
Маленькая съемная кухня с белыми шкафами, дешевой столешницей и смешными шторами, которые действительно были ужасны. На столе — чашка остывшего чая, ноутбук, бумаги, список покупок, школьный чат в телефоне, непрочитанные сообщения от Егора.
И контракт. Пусть пока устный. Но все равно — шанс.
Я открыла ноутбук, пытаясь еще раз пройтись по сегодняшним выкладкам, но цифры расплывались. Голова была слишком тяжелой.
Телефон мигнул.
Номер Егора.
Не сообщение. Звонок.
Я смотрела на экран несколько секунд.
Потом все-таки ответила.
— Да.
Несколько мгновений он молчал.
Потом сказал:
— Ты специально не читаешь мои сообщения?
— Специально.
— Нам надо поговорить.
— Мы сегодня уже говорили.
— Нет, Мира. Ты говорила. Я слушал, как ты устраиваешь публичную казнь в школе.
Я медленно закрыла ноутбук.
Ну конечно.
Ни “как Матвей?”. Ни “ты как?”. Ни “это был тяжелый день”.
Сразу — публичная казнь.
— Если для тебя то, что я защищала сына, называется так, то нам действительно не о чем говорить.
— Не передергивай.
— Я даже не начинала.
Он шумно выдохнул.
Я представила его очень ясно: в нашей бывшей гостиной, с развязанным галстуком, в полутьме, с телефоном у уха, красивого, раздраженного, привыкшего, что женщины в конце концов смягчаются.