— Нормально.
Все дети мира говорят “нормально” одинаково. Особенно когда им совсем не нормально.
Я села рядом на кровать, Полина устроилась с другой стороны, прижалась к брату и осторожно потрогала пальцем его рукав.
— Ты дрался? — спросила она шепотом, почти восхищенно.
— Поль, — устало сказала я.
— А что? Я просто спросила.
Матвей вздохнул с такой серьезностью, что я чуть не улыбнулась.
— Да. Дрался.
— Победил?
— Поля!
— Что? — Она невинно посмотрела на меня. — Это важный вопрос.
И вот тут Матвей все-таки фыркнул.
Слава богу.
Смех, даже такой короткий, иногда спасает лучше любых терапевтических техник.
— Никто не победил, — сказал он сестре. — Это вообще глупость.
— Ну ладно, — великодушно согласилась Полина и тут же перевела взгляд на меня. — Мам, а мы теперь точно не вернемся домой?
Вот. Опять.
Этот вопрос ходил за мной по пятам, как сквозняк.
Я смотрела на свою дочь — на большие серьезные глаза, на светлую челку, на беспокойство, которое ребенок еще не умеет прятать, — и понимала: никакой правильной формулировки не существует. Есть только правда той степени, которую ребенок способен вынести.
— Поль, — сказала я мягко, — мы уже дома.
Она нахмурилась.
— Нет. Это другая квартира.
— Да. Другая. Но дом — это не только стены.
— А что тогда?
Я сглотнула.
Иногда дети задают вопросы, на которые взрослые отвечают всю жизнь.
— Дом — это место, где тебя любят и не обманывают, — сказала я наконец.
Матвей медленно поднял на меня глаза.
Полина задумалась. Очень серьезно, как всегда, когда пыталась уложить мир в понятные ей коробочки.
— Тогда тут пока наполовину дом, — решила она. — Потому что я тут люблю. И Матвей любит. И ты. Но шторы мне не нравятся.