— Тогда до завтра, Егор.
Когда связь оборвалась, я еще какое-то время стоял неподвижно.
Завтра в восемь.
Вот до чего я дошел.
Человек, который всегда решал чужие проблемы, идет к другому человеку, чтобы тот помог разобраться с его собственной жизнью.
Унизительно.
И, если честно, очень запоздало.
Я прошел в спальню и остановился на пороге.
Мирослава забрала не все вещи. Или, может, не самые заметные. На туалетном столике все еще лежала ее заколка. В шкафу — темно-зеленый кашемировый свитер, который она любила носить дома по воскресеньям. На полке в ванной — почти пустой крем для рук. На тумбочке с ее стороны кровати — книга, заложенная бумажным стикером.
Следы человека, которого ты считал постоянной частью пространства, а он, оказывается, уже наполовину вышел из него душой.
Я взял этот свитер в руки.
И впервые за долгие годы позволил себе признать вещь, которую раньше отталкивал, как слабость.
Я скучал.
Не по функции.
Не по удобству.
Не по картинке семьи.
По ней.
По Мире, которая ходила по дому босиком и ругалась на меня за то, что я бросаю пиджак на стул. Которая засыпала с книгой на груди. Которая смеялась редко, но если уж смеялась, то искренне, до слез, запрокидывая голову. Которая смотрела на Матвея так, будто видела в нем целую музыку. Которая когда-то так любила меня, что я привык считать это чем-то вроде природного ресурса.
Как воду из крана. Вроде есть и есть.
Пока однажды не поворачиваешь вентиль — а там пусто.
Я сел на край кровати, сжал в руках ее свитер и вдруг отчетливо понял: я правда не знаю, как вернуть эту женщину.
Деньгами — уже нет.
Упреками — тем более.
Своим обычным “давай поговорим спокойно” — тоже нет.
Потому что Мирослава ушла не из истерики.
Не из каприза.
Не в порыве.
Она ушла, когда внутри нее что-то окончательно умерло.
А такие вещи не склеиваются красивыми фразами.
Телефон тихо завибрировал.