Понимаю ли я.
О да.
Вопрос только в том, что именно.
Что другие семьи уже обсуждают мой брак?
Что дети в школе знают о нас больше, чем я готов был признать?
Что мой сын теперь — мальчик “из той семьи, где отец ушел к другой”?
Или что я сам, возможно, слишком долго считал свои ошибки частным делом, пока они не стали общественным знанием?
— Понимаю, — ответил я наконец. — Благодарю за звонок.
Она явно ожидала чего-то еще, но я уже отключился.
И сразу набрал другого человека.
Психолога.
Контакт которого мне месяц назад, с почти издевательской деликатностью, скинул Игорь — мой адвокат.
Тогда я даже сохранять не хотел. Сохранил. Из гордости, наверное. Или на случай, если совсем припечет.
Похоже, приперло.
Гудки шли долго.
Я уже собирался сбросить, когда в трубке раздался спокойный мужской голос:
— Добрый вечер.
— Мне дали ваш номер, — сказал я. — Я... хотел бы записаться.
Ненавижу эту фразу.
Хотел бы записаться.
Как будто в ней есть хоть что-то от меня настоящего.
Как будто я не стою сейчас посреди собственной кухонной пустоты с ощущением, что все, что я называл контролем, давно превратилось в муляж.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Егор Берестов.
— Когда вам удобно?
Я открыл рот, чтобы сказать привычное “после шести” или “подстройтесь под мой график”, но вместо этого вдруг произнес:
— Как можно раньше.
Пауза.
— Завтра в восемь утра устроит?
— Да.