Рисунок никуда не делся.
Шестая, седьмая и восьмая страницы шли отдельным блоком и начинались они так:
'Это уже не про Гейла и вообще, наверное, не про твое дело. Но раз пишу, сообщу и это, потому что мне оно покоя не дает.
В редакции есть слух, довольно упорный, что в городе работает человек, высокий чин в правоохранительной системе, который регулярно, месяцами, встречается с газетчиками по темам, которые к его прямым обязанностям отношения не имеют. Имени никто не называет. Я спрашивал троих знакомых ребят, все отвечают одинаково: «Есть такой, но это не наше дело».
Один человек, которому я верю, встречался с ним дважды. Имени не сказал и не скажет, я не давил. Приметы дал такие:
— возраст под шестьдесят, но выправка как у военного, спину держит;
— седой, волосы густые, зачесаны назад, всегда в порядке;
— одевается очень дорого и очень скучно, темные костюмы, белые рубашки;
— говорит короткими фразами, вопросов не задает вообще, только отвечает или молчит;
— встречи назначает не в барах и не в кафе, а в местах, где нет освещения, всегда после полуночи;
— еще одна деталь, которую мой человек считает самой характерной, он никогда не снимает перчаток. В помещении, в машине, где угодно. Тонкие кожаные перчатки. Мой человек сказал: «Он их не снял ни разу, даже когда закуривал».
Те же знакомые говорят, что этот человек имеет отношение к утечкам по уотергейтскому делу. Проверить это я не могу, да и ты, наверное, тоже.
Зачем я это пишу. Если есть чиновник, который сливает прессе то, что считает нужным, то значит в Бюро где-то дерьмо протекает наружу. Если есть такой канал наружу, то можно и проникнуть внутрь. Тогда все, что ты мне не успел рассказать, выглядит очень логично.
Проверяй сам. Я больше ничего не знаю.'
Я опустил листы на колени. Сидел в остывающей машине и пытался объективно оценить, что именно у меня есть.
Пока что просто слухи и рассказы, на этом не строят даже рабочей версии, не то что дела.
Но было и другое. Причал и охранная фирма это уже кое-что. Знак Митры, чиновник в перчатках тоже неплохо.
Я вскрыл картонный конверт. Внутри лежали четыре отпечатка формата пять на семь. Наружная съемка, длинный фокус, зерно крупное, он снимал с руки, при плохом свете.
Фасад конторы «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит. Гейл выходит из подъезда, застегивая пальто. Гейл садится в машину. Четвертый кадр это машина, снятая сзади, с номером, читаемым при увеличении.
Я сложил все обратно в конверт и посидел, глядя на ручей.
По берегу прошел человек с собакой на длинном поводке, посмотрел на мою машину без всякого интереса и ушел за поворот.
Дальше по закону следовало сделать вот что.
Оформить конверт как вещественное доказательство. Составить рапорт с описанием обстоятельств получения, про газетный киоск, квитанцию, ячейку двести четырнадцать, свидетель хозяин киоска.
Приложить листы, фотоснимки, записку. Передать Томпсону, а через него — тому агенту из другого отдела, которому официально передали дело о Реестре, Холте и складе у Анакостии.
Это был правильный порядок. Я знал его наизусть.
И довольно ясно представлял, чем все это кончится.
Материалы уйдут в отдел, к которому у меня нет доступа. Через неделю мне вежливо сообщат, что сведения приобщены к делу и работа ведется.
Через месяц выяснится, что «Тайдуотер Секьюрити» это обычная охранная фирма с лицензией, эмблему на бланке никто не опознал, а слух про чиновника в перчатках проверке не поддается, поскольку источник анонимный и мертвый.
А еще, и это была главная причина, послание Рурка прочтут восемь или десять человек, из которых как минимум один имеет отношение к каналу, о котором писал Рурк. И тогда Гейл узнает, что покойный журналист успел передать записи о нем, за сутки до того, как с ними что-нибудь сделают.
Я долго сидел с этой мыслью, потому что мысль была скверная. Она означала, что я не доверяю собственному Бюро настолько, чтобы отдать ему бумагу.