— Я слышал этот звук, — тихо сказал Томас. — Я вам говорил про него за ужином. Тонкий такой, все время тянется. Я решил, что это ветер в трубе. — Он замолчал, потом добавил, глядя в пол: — Я, наверное, до конца жизни теперь буду думать, что было бы, если бы я тогда навалился на дверь плечом.
Я не стал его утешать, потому что утешать тут было незачем.
— Вы понимаете, что вранье о ваших ночных передвижениях держало вас первым в списке подозреваемых?
— Понимаю, — сказал он. — Я и молчал потому, что понимал. Кто же признается, что ночью крался к дядиному кабинету, если его утром нашли мертвым? — Он жалко усмехнулся. — Вот и вышло, что я врал про пустяк, а выглядело как убийство.
— Триста долларов и вырванная страница это не пустяк, — сказал я. — Но и не отравление. Кража из стола дело семейное, теперь его некому поднимать. Но в протоколе я это запишу, в суде это зачитают как объяснение вашего поведения в ту ночь. Так что готовьтесь.
Томас кивнул.
Уже в дверях он обернулся.
— Агент. Скажите одно. Она правда сделала это из-за дома?
— Так она объяснила.
— Из-за дома, — повторил он и засмеялся, коротко и некрасиво. — А я, дурак, двое суток трясся, что меня повесят за триста долларов. — Он покачал головой. — Знаете, что самое смешное? Мне этот дом никогда не был нужен. Я бы его продал в первый же месяц, и черт с ним, с капитаном.
— Она это знала, — сказал я.
Он постоял в дверях, переваривая мой ответ и вышел не попрощавшись.
Полиция штата приехала на остров через сутки с небольшим, когда шторм наконец отвернул к северу и море успокоилось.
К этому времени я успел составить протокол, от руки, при свечах, в трех экземплярах под копирку, которую нашел в столе покойного. Получил под каждым подпись, свою, Финнигана как свидетеля и доктора Кэмпбелла как второго свидетеля.
Миссис Данверс двое суток провела запертой в собственной комнате. Кормила ее Марта, плача в фартук.
Дважды в день я заходил проверить, оба раза она сидела на стуле у окна, прямая, с руками на коленях и смотрела на море.
На второй день она попросила меня только об одном.
— Сэр. — Она не встала. — Когда меня увезут, дом останется пустой?
— Наследство будет оспариваться, — сказал я. — Полагаю, это надолго.
— Тогда пусть Марта скажет Финнигану, чтоб он топил юго-восточную комнату, — сказала миссис Данверс. — Хотя бы через день. Иначе там отсыреет угол и штукатурка сойдет к весне.
Катер увез ее в Нью-Бедфорд в наручниках, вместе с двумя полицейскими штата, при полном штиле и низком сером солнце.
Томас Банкер к тому времени успел напиться, протрезветь и снова напиться. На причал он не вышел. Вышла только Эвелин, она стояла в черном пальто на ветру, курила и не сказала ни слова, пока катер не обогнул мыс.
— Знаете, что самое скверное, агент? — произнесла она наконец. — Она единственная в этом доме по-настоящему любила Артура. Не его деньги, а его самого, его дом, его дурацкого прадеда-людоеда. Мы все ждали, когда он умрет. А она нет. — Эвелин бросила окурок в воду. — Она его за это и убила.
Я уплывал следующим утром, на том же катере старшины Мактига.
Море было гладкое, как жесть, по нему лился низкий февральский свет. Остров Короля-Филиппа уходил за корму.
Черный горб с гранитными обрывами. На макушке, над обрывом, темнел дом с башенкой и флюгером в виде баклана.
Из одной трубы шел дым. Финниган, значит, уже топил юго-восточную комнату.
— Ну что, разобрались с призраком? — спросил Мактиг, не оборачиваясь от штурвала.
— Разобрался, — сказал я.
— И как? Был он?