Белый луч ударил ей в лицо. Она сидела на полу перед выдвинутым ящиком, в темном халате поверх ночной рубашки, седые волосы заплетены на ночь в тощую косицу, на руках белые перчатки. Спица валялась рядом с ее коленом.
За книжным шкафом заскрипел стул, Финниган поднялся и вышел на свет.
— Ох, миссис Данверс, — сказал старик негромко. — Ох ты, господи боже мой.
Она смотрела на нас снизу вверх, не двигалась.
Потом произошло то, чего я, признаться, ожидал, но не так быстро.
Лицо ее переменилось. Испуг сошел, будто его стерли, на его месте не появилось ни отчаяния, ни злобы. Появилось спокойствие, сухое, каменное, почти умиротворенное.
— Ну вот, — сказала она. — Ну вот и все, значит.
— Встаньте, пожалуйста, — сказал я. — Медленно. Руки держите на виду.
Она поднялась, опираясь о край стола, оправила халат тем машинальным движением, каким сорок лет оправляла на себе форменное платье, входя в комнату к хозяевам.
— Вы позволите мне сесть, сэр? — спросила она. — Ноги не держат.
— Садитесь.
Она села на стул с прямой спинкой у стены, на самый край, сложив руки на коленях. Как за ужином, когда я просил ее сесть, а она сказала, что ей не положено.
Я поднял с ковра пустой пузырек и убрал в карман. Настоящий, обмотанный платком, лежал во внутреннем, там, где и находился со вчерашнего дня.
— Финниган, — сказал я. — Разбудите доктора Кэмпбелла и попросите подняться. Больше никого не надо звать.
Старик вышел.
Мы остались вдвоем в темном кабинете, где на ковре между столом и камином еще оставалась вмятина от тела.
— Зачем вы пришли за пузырьком? — спросил я.
— Вы же сами сказали, сэр. — Она смотрела в пол. — Отпечаток.
— На вас перчатки. Вы работали в перчатках и в день убийства. Отпечатков там не было.
— Я не знала наверняка, — сказала миссис Данверс. — В тот день я перчатки сняла. Пробку было не отвернуть, она очень скользила. Я сняла на минуту и после надела снова. — Она подняла глаза. — Всю ночь потом лежала и думала, тронула я стекло или не тронула. А вы сказали за ужином и я поняла, что тронула.
Вот так и попадаются преступники. Не на уликах, а на дырявой памяти о минуте, когда пришлось снять перчатки.
Кэмпбелл поднялся через десять минут, в халате поверх рубашки, всклокоченный, с лицом человека, которого оторвали от первого за двое суток сна. Финниган встал у двери и остался там, привалившись плечом к косяку.
Я зажег три свечи и сел за письменный стол. Миссис Данверс сидела напротив у стены.
— Расскажите все по порядку, — сказал я.
Она рассказала. Ровно, обстоятельно, без единой слезы, так, как сорок лет докладывала хозяину о расходах на прачечную.
Началось все, если верить ей, в ноябре.
— Я услышала, как они говорили в этой самой комнате, — сказала она. — Хозяин и мистер Клэйборн, поверенный, он приезжал из Нью-Бедфорда двадцать восьмого ноября. Дверь была прикрыта неплотно, а я протирала перила на площадке. — Она разгладила халат на коленях. — Хозяин переписывал завещание. Мистеру Томасу не оставалось ничего, вовсе ничего, ни доллара, за долги и за то, как он себя вел. Миссис Эвелин вдовья доля, деньгами, и не больше. Дом, землю и остров хозяин отписывал в фонд.
— В какой фонд?
— В морской музей в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это так, будто говорила о чем-то непристойном. — Он хотел, чтоб тут устроили музей китобойного промысла. Дом, который строил капитан Иеремия, отдать под музей. С экскурсиями и билетами. — Голос ее впервые дрогнул. — Чтобы по этим комнатам ходили посторонние в галошах и трогали руками капитанские вещи.
Кэмпбелл у стены сказал: