— Господи боже.
— А прислуга? — спросил я.
— Прислугу рассчитать, — сказала миссис Данверс. — С выходным пособием за выслугу. Мне полагалось четыре тысячи долларов. — Она подняла на меня глаза, в них было такое искреннее, чистое недоумение, что мне стало неуютно. — Четыре тысячи долларов, сэр. За сорок один год службы.
— Вы поэтому его убили? Из-за денег?
— Из-за дома, — ответила она.
Вот тут, впервые за весь разговор, ее голос налился силой.
— Он отдавал его под музей. Морскому обществу в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это вроде спокойно, но пальцы на коленях сжались. — Мистер Клэйборн ему объяснял, как оно будет устроено, а я стояла на площадке с тряпкой и слушала. Канат поперек лестницы, чтоб посторонние не поднимались выше площадки. Таблички на капитанских вещах, с номерами. Секстант под стеклом, с номером. Гарпуны в прихожей повесить пониже, чтоб детям было видно. — Она перевела дыхание. — А в детской, где спали дети старого мистера Джона, устроить уборную для посетителей. Так и сказал, помещение подходящее, там уже подведена вода.
Кэмпбелл у стены произнес что-то неразборчивое.
— Билеты по доллару с человека, — продолжала миссис Данверс. — Экскурсии по четвергам и субботам, с апреля по октябрь. Чужие люди в галошах будут ходить по этому полу, — она посмотрела на дубовые доски у своих ног, — который я натираю мастикой сорок один год, потому что от машинной полироли он тускнеет.
— Это был его дом, — сказал я.
— Это был дом капитана. — Она помолчала. — И потом, сэр, я в нем живу дольше, чем жил он.
Я не сразу нашел, что ответить.
— Хозяин уезжал, — сказала она, будто оправдываясь за резкость. — Он тут не жил по-настоящему. Дела, Бостон, Нью-Йорк, зимы во Флориде, он в иные годы бывал здесь месяца два. А я тут с тридцать второго безвыездно. Мать моя тут служила до меня, а до нее ее мать, при самом капитане. Три поколения, сэр. Я знаю, где течет крыша в юго-восточном углу, когда дует ветер с моря. Я знаю, какую балку в подвале трогать нельзя, потому что она гнилая с сорок девятого года и держится на честном слове. Я похоронила тут двух хозяек. Первую миссис Банкер, Маргарет, я сама обмывала, чужим не позволила. — Она сложила руки. — А он собирался пустить сюда посторонних за доллар.
Она сказала это без надрыва, тем ровным тоном, каким сорок лет докладывала о готовом ужине. И оттого стало хуже.
— Он имел на это право, — повторил я. — Дом принадлежал ему.
— Люди приходят и уходят, сэр, — непреклонно ответила миссис Данверс. — А дом остается. Кто-то же должен быть при нем.
Финниган у двери отвернулся к темному окну.
Оставалось одно, о чем я не спрашивал до сих пор.
— Мистер Томас, — сказал я. — Он поднимался наверх в ту ночь. Он сам мне это сказал за столом. Вы его видели?
Миссис Данверс поджала губы.
— Видела.
— Когда?
— В начале первого. — Она смотрела прямо перед собой. — Я тогда еще не легла, у меня в комнате гладильная доска стояла. Слышу, скрипит половица на четвертой ступени. Я вышла на площадку и увидела, как он крадется по коридору со свечой.
— Он входил в кабинет?
— Входил. — Она на мгновение замолчала. — Дверь была заперта, он подергал, постучал тихонько. Хозяин не отозвался, он к тому времени уже, надо думать, не мог отозваться. Тогда мистер Томас постоял, поругался шепотом и пошел обратно.
— Вы ему не открыли и ничего не сказали.
— Мне нечего было ему сказать, сэр.
В кабинете стало тихо.
— Расскажите, как вы это сделали, — сказал я. — По порядку.
Она рассказала это тоже, по порядку.