Блокнот доктора она взяла у него из саквояжа неделю назад, когда убирала комнату. Положила в горшок с корнями за три дня до смерти хозяина.
— Зачем вы подставляли доктора? — спросил я.
— Я не подставляла, — сказала она, и это прозвучало почти обиженно. — Я хотела, чтоб нашли хоть кого-нибудь. Чтоб не искали дальше. — Она поглядела на Кэмпбелла и вдруг сказала, совершенно буднично: — Мне жаль, доктор. Вы всегда были ко мне добры.
Кэмпбелл ничего не ответил.
Оставалось радио.
— Кабель, — сказал я.
— Это тоже сделала я, — кивнула она. — Вчера, после обеда. Секатором. Кусок унесла и бросила с обрыва, там где скамейка.
— Зачем? Помощь вы вызвали сами, утром. Береговая охрана уже все знала.
— Знала, — согласилась миссис Данверс. — А потом сказали, что едет человек из Вашингтона. — Она посмотрела на меня без всякой злобы, просто констатируя. — Я подумала, если провода не будет, то вы приедете один. То есть один следователь на весь дом. А одному человеку, сэр, некому доложить и не с кем посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и на том успокоится. Так оно проще.
Финниган у двери шумно выдохнул.
Я закрыл блокнот.
— Миссис Данверс, — сказал я. — Артур Банкер умирал два часа. Он был в полном сознании. Он звал на помощь, вы это слышали.
Она долго молчала.
— Так и есть, — сказала она наконец. — Я всю ночь просидела на кровати и читала «Отче наш».
— За него?
— За себя, — сказала миссис Данверс.
Томаса Банкера я вызвал в кабинет утром, после того как шторм начал утихать и стало ясно, что к вечеру к нам приедут.
Он вошел небритый, с серым лицом, сразу сел, не дожидаясь приглашения.
— Уже слышал, — сказал он. — Данверс. Господи боже.
— Мистер Банкер, ночью двадцать первого числа вы поднимались к кабинету вашего дяди в начале первого. Дверь была заперта, вы стучали, но вам не открыли. Это так?
Он открыл рот, закрыл и посмотрел на меня.
— Так.
— Зачем вы туда хотели попасть?
Молчание длилось долго. Он потер лицо ладонями, потом махнул рукой.
— А, к дьяволу. Все равно ведь докопаетесь. — Он поднял голову. — Я шел за деньгами.
— За какими?
— Дядя держал наличные в столе, в левой тумбе. Всегда держал, тысячи полторы-две, на хозяйство и на всякий случай. — Томас говорил торопливо, будто спешил выговориться, пока не передумал. — Я в декабре взял оттуда триста долларов. Просто взял, когда его не было в комнате. Он заметил. Не сказал ни слова мне, сообщил Клэйборну, поверенному, тот вписал это в бумаги, черным по белому: «изъятие средств племянником», с датой. — Он скривился. — Меня и так вычеркнули из завещания. А с такой строчкой это уже не семейная ссора, а кража, если бы Клэйборн захотел, из этого вышел бы скандал.
— Вы хотели уничтожить расписку?
— Я хотел найти эти чертовы бумаги и вырвать оттуда страницу, — сказал Томас. — Или всю папку сжечь, я не думал. Я был пьян и напуган. — Он посмотрел на свои руки. — А дверь оказалась заперта. Я постучал, он не ответил, я подумал, что он спит и не хочет со мной разговаривать. Ушел к себе.
— В доме умирал человек, — сказал я. — Вы стояли в трех футах от него.