Какое трогательное лицемерие.
Дальше шло указание о моём отъезде на рассвете под охраной рода. Временное проживание. Ограничение переписки до согласования. Запрет принимать визиты без позволения управляющего резиденцией.
Я дочитала до конца, сложила лист и очень медленно подняла глаза.
— Это не ссылка, значит?
Кайран ничего не ответил.
— Это клетка, — сказала я. — Только под официальной печатью.
— Это защита.
— Нет. Защита — это когда меня спрашивают, хочу ли я, чтобы меня защищали. Всё остальное — удобное насилие.
Он сделал шаг ко мне.
Я отступила.
Мы оба заметили это. И от этого воздух между нами стал ещё хуже.
— Я не позволю тебе остаться в столице после того, что произошло сегодня, — произнёс он ровно.
— После чего именно? После развода? После твоей новой женщины? После того, как у меня на руке вспыхнула метка, которую ты так и не объяснил?
На последнем слове его взгляд дрогнул. Едва заметно. Но мне хватило.
— Так я и думала.
— Не надо думать, будто ты видишь всё целиком, — сказал он. — Ты видишь только последствия.
— А ты, конечно, видишь причину?
— Частично.
— Великолепно. Тогда, может быть, поделишься этой роскошью со мной? Я, знаешь ли, устала быть последней, кому сообщают, что происходит с моей собственной жизнью.
Он сжал челюсть.
— Я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— Сейчас — не могу.
Эти полуответы уже начинали сводить с ума.
— Знаешь, что хуже всего? — спросила я тихо. — Не развод. Не двор. Даже не Вианора. Хуже всего то, что ты каждый раз смотришь так, будто правда где-то совсем рядом, но считаешь, что я всё равно недостойна её услышать.
На секунду в его лице что-то изменилось. Не боль. Не стыд. Скорее удар по месту, которое он привык держать закрытым.
— Дело не в достоинстве.
— Тогда в чём?
Он отвёл взгляд.
И это было ответом.