Ни один брачный артефакт не хранит остатки пустой связи так долго.
Я перевернула браслет и увидела то, чего прежде не замечала.
На внутренней стороне, рядом с основной гравировкой рода, проступала ещё одна линия. Тонкая. Почти невидимая, если не искать специально. Будто раньше она была скрыта и проявилась только теперь, когда в металле снова проснулся жар.
Я поднесла ближе к свету.
Слова были старые, храмовые, в той форме языка, которую давно не употребляли в речи, но я всё же разобрала:
Признана огнём. Закреплена кровью.
У меня перехватило дыхание.
Нет.
Этого точно не было раньше.
Я бы запомнила.
Или нет?
В день свадьбы я смотрела не на гравировку. На руки Кайрана. На его лицо. На то, как он сжал челюсть, когда жрец произнёс последнюю часть клятвы. На то, как потом, уже у выхода из храма, он вдруг остановился в снегу и сказал мне:
«Если этот брак станет для тебя клеткой, скажи мне раньше, чем станет поздно.»
Тогда я решила, что это редкая для него попытка быть честным.
Теперь впервые подумала иначе.
А если он уже тогда знал, что в этой клятве есть что-то, чего не должно было быть?
Жар на моём запястье отозвался так резко, что я вздрогнула.
Боль прошла по руке и отдалась под ключицей.
Браслет на ладони ответил.
Камень в центре дрогнул и вспыхнул чуть ярче.
Я уставилась на него, не веря собственным глазам.
Мира ахнула.
— Он… он же…
— Я вижу.
Я поднесла браслет ещё ближе.
Свечение в глубине камня стало глубже, насыщеннее, и в золотистом отблеске на мгновение проступил тот же рисунок, что жил у меня под кожей на запястье.
Тот же.
Никакого сходства. Никакой случайности. Та же форма, та же ломаная линия, тот же огненный изгиб, который я видела сегодня утром, когда ткань прожгло у всех на глазах.
Я сидела неподвижно.
Внутри становилось слишком тихо.