Больно было меньше, чем я ждала. Наверное, после последних суток у тела уже не оставалось особого уважения к боли.
Капля упала в левую чашу.
Ничего не произошло.
Только воздух в зале стал плотнее.
— Дальше, — сказал Северин.
Кайран сделал шаг в круг. Я — напротив него.
Между нами осталась ширина одной каменной линии.
— И что теперь? — спросила я.
Он посмотрел на схему, потом снова на меня.
— Теперь говорим.
Я невольно усмехнулась.
— Вот это мне особенно нравится. Самая опасная часть всегда оказывается словами.
— Иногда да.
Я видела, что ему не легче, чем мне. И, может быть, впервые за долгое время это не приносило ни злорадства, ни удовлетворения. Просто было правдой: мы оба дошли до места, где уже нельзя соврать красиво. Здесь ложь либо не сработает, либо ударит сразу.
Он заговорил первым.
— Я отказываюсь от той части брака, которую навязали сверху. От всех записей, где тебя называли временной, удобной, не той. От всех бумаг, которыми я позволил заменить правду.
На последних словах воздух в круге едва заметно дрогнул.
Я почувствовала это кожей.
И, наверное, именно тогда поняла, что этот зал действительно слушает не формулу, а смысл.
— Я отказываюсь, — сказала я, — от роли, которую мне навязали рядом с тобой. От молчаливой жены, которую можно выдвинуть, отодвинуть, спрятать или вернуть на место чужим приказом. От всего, что делало меня не человеком, а приложением к вашей войне.
Камень под ногами стал теплее.
Не сильно. Но заметно.
Где-то в толще стен прошел низкий гул. Как будто храм не соглашался и не спорил — просто принимал к сведению.
Кайран сделал еще один вдох.
— И я отказываюсь от лжи, которой защищал себя. Не тебя. Себя. От мысли, что если назвать нашу связку временной, ее станет легче потерять.
Я вскинула на него глаза.
Вот это было не о бумагах. Не о совете. О нем самом.
По кругу побежала вторая линия света. Четче. Сильнее.
— Моя очередь, — сказала я.
Голос прозвучал тише, чем я хотела.