Мы смотрели друг на друга молча.
Мне вдруг отчётливо вспомнилась одна давняя ночь, ещё в первый год брака. Он вернулся с северной заставы раненым, злым, измученным, и я тогда впервые не уступила ему в споре. Кайран был в ярости — не на меня, на весь мир, на боль, на бессилие после ранения. Я стояла посреди спальни и говорила, что либо он даёт мне осмотреть рану, либо теряет сознание прямо на ковре, и я всё равно сделаю по-своему.
Тогда он неожиданно рассмеялся. Хрипло. Усталo.
А потом сказал: «Иногда мне кажется, ты единственная в этом доме, кто не боится меня».
Я не боялась.
Любила — да. Боялась — нет.
И, наверное, именно поэтому ему было так легко меня ранить.
— Что будет дальше? — спросила я неожиданно даже для самой себя. — Ты поселишь её в соседнем крыле? Представишь двору? Дашь ей мой браслет? Или сразу отведёшь в храм, где когда-то клялся мне?
Он побледнел едва заметно.
Значит, попала.
— Не говори о том, чего не понимаешь, — сказал он.
— Так объясни.
— Сейчас не время.
— Конечно. — Я кивнула. — У тебя для меня вообще нет времени. Только для развода.
Слова прозвучали тише, чем я хотела. Тише — и больнее.
Он услышал.
Я поняла это по тому, как на мгновение изменился его взгляд. Словно подо льдом мелькнуло что-то живое. Почти человеческое.
Но длилось это меньше секунды.
Потом лицо Кайрана снова стало привычно неподвижным.
— До вечера к тебе придёт лекарь.
— Мне не нужен лекарь.
— Я не спрашивал.
— А я не просила о заботе.
— Это не забота. Осторожность.
И снова в нём прозвучал тот самый ледяной тон, от которого хотелось либо отступить, либо ударить.
— Тогда передай своей осторожности, — сказала я, — что она может подождать за дверью.
Я уже собиралась закрыть её перед его лицом, но он вдруг резко поднял руку и упёрся ладонью в створку.
Не грубо.
Не больно.
Но так, чтобы я поняла: ещё один толчок — и он войдёт.