Он не ответил.
Он просто наклонился и поцеловал меня.
Сначала — осторожно. Пробуя. Как пробуют вино, которое может оказаться отравленным. Я замерла. Не дышала. Не отвечала.
А потом моё тело вспомнило, что такое — хотеть. И это было не похоже на то, что я чувствовала к Кириллу. Там была привычка. Уют. Обещание старости.
Здесь — пожар.
Я вцепилась в его свитер. Смяла ткань пальцами. Он стиснул мою талию — жёстко, почти больно — и прижал к стене. Затылок стукнулся о гипсокартон, но я не почувствовала. Я чувствовала только его губы — твёрдые, требовательные, пахнущие виски и горечью.
— Ты хочешь этого? — спросил он, отрываясь на секунду. Голос — хриплый, как наждак.
— Нет, — выдохнула я.
— Врёшь.
— Да.
Он засмеялся. Коротко. Чёрно.
И поцеловал снова. Глубже. Рука скользнула под край моего свитера. Кожа горела от его прикосновений — не от нежности, от электричества. От того, что он вёл себя так, будто имел право. Будто я всегда была его.
А я позволяла.
Это было самое страшное.
Позволяла.
Потому что хотела не мести. Не плана. Не уничтожения Моники.
Я хотела его.
И это рушило всё, во что я верила последние полгода.
Он отстранился первым. Тяжело дыша. Лбом упёрся в мою стену — рядом с моим виском. Я чувствовала его пульс. Или свой — уже не различала.
— Это ошибка, — сказал он.
— Знаю.
— Мы не должны.
— Знаю.
— Но я всё равно вернусь, Мира.
Он выпрямился. Поправил свитер — жест, который должен был вернуть контроль, но только подчеркнул, как сильно он его потерял.
— Зачем? — спросила я в пустоту.
— Потому что ты — единственное, что имеет значение в этом чёртовом плане. Ты, не месть.
Он ушёл так же тихо, как пришёл.
А я сползла по стене на пол и сидела там до рассвета.
Слушая, как бьётся сердце.