— Йога, — повторил он так, будто слово было неприличным. — А вы, значит, из тех, кто ищет душевного равновесия через растяжку?
— А вы из тех, кто ищет его через контроль?
Бровь дрогнула. На миллиметр. Этого хватило, чтобы я поняла: попала.
— Вы всегда такая прямая?
— Только с теми, кто не боится правды.
— А с теми, кто боится?
Я сделала ещё глоток. Вино казалось всё более мерзким, но я не могла остановиться. Нужно было чем-то занять рот, чтобы не сказать лишнего.
— С теми, кто боится, я вру. Красиво. Убедительно. У меня хорошо получается.
На кухне что-то упало. Моника выругалась — тихо, но отчётливо.
Аскольд усмехнулся. Не мне — ситуации. Или, может, нам обоим.
Он встал, прошёл на кухню. Я слышала приглушённые голоса: его — спокойный, её — напряжённый. Слова не разбирала, но интонации улавливала. Она оправдывалась. Он не верил.
Вернулись они вместе. Моника села рядом со мной на диван — слишком близко. Наши бёдра почти касались. Она взяла меня за руку — жест подруги, но я почувствовала в нём отчаянную потребность в союзнике.
— Аскольд, не будь занудой, — сказала она с той наигранной лёгкостью, которая должна была убедить всех, что ничего странного не происходит. — Мира — замечательная. Мы просто болтали.
— О чём?
— О жизни. О мужчинах. О том, какие они козлы.
Она засмеялась. Я засмеялась следом. Получилось фальшиво, но Моника не заметила — она слишком старалась убедить в первую очередь себя.
— О мужчинах? — Аскольд сел в кресло напротив, положил ногу на ногу. — И к какому выводу пришли?
— Что все они одинаковые, — ответила я раньше, чем Моника успела открыть рот. — До первого предательства.
Тишина.
Такая густая, что можно резать ножом для масла.
Моника вцепилась в мою руку. Её пальцы были холодными. Я чувствовала, как бьётся пульс на её запястье — быстрее, чем у бегуна на марафоне.
— Интересная теория, — Аскольд наклонил голову. — И часто вас предавали?
— Достаточно, чтобы перестать верить в исключения.
— Жаль. А я как раз думал, что вы — исключение.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня.
Между нами сидела Моника, которая не понимала, что происходит. Которая чувствовала себя третьей. Лишней. Ненужной.
Ирония.
Она разрушила мой брак, а теперь сидела между мной и своим мужем, боясь, что я отниму у неё его.
Только она не знала, что он уже не её. Что он никогда не был её. Что Аскольд — не трофей, который можно украсть. Он — наказание.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, высвобождая руку. — Поздно уже.