— Идеалист. Романтик в шкуре циника.
— А ты — та, кто боится собственных желаний.
Мы смотрели друг на друга. Фотографии на стенах смотрели на нас. Город снаружи шумел — далёкий, равнодушный.
— Я боюсь не желаний, — сказала я наконец. — Я боюсь того, что после них остаётся.
— Что?
— Пустота. Как после Кирилла. Только хуже, потому что ты не похож на него. Ты — тот, кого нельзя разлюбить по инструкции.
Аскольд шагнул ко мне. Один шаг. Его рука легла на мою щёку — невесомо, как лист бумаги. Кончики пальцев обожгли холодом.
— Тогда не разлюбливай, — прошептал он.
И убрал руку.
— Я подожду, — сказал он громче, отступая. — Сколько понадобится.
— А если Моника всё узнает раньше? Если она расскажет Кириллу, что мы встречаемся? Не фиктивно. А так.
— Пусть узнаёт. Я устал врать.
— Но план…
— К чёрту план. — Он взял меня за подбородок — жёстко, властно, так, что я не могла отвернуться. — Ты сказала, я дурак. Да. Я дурак, который готов сжечь всё, что строил полгода, ради одного вечера с тобой. Но только если ты скажешь, что тоже готова.
Я молчала.
Потому что если бы открыла рот, сказала бы «да».
А «да» означало бы конец. Всего. Нашей холодной войны. Наших ролей. Нашей безопасности.
«Да» означало бы, что я падаю. По-настоящему. И он не поймает.
Он будет падать рядом.
А снизу — скалы.
Или ничего.
— Я не готова, — выдавила я.
Он отпустил подбородок. Кивнул. Один раз. И отвернулся к стене с фотографиями.
— Тогда иди, Мира. Пока я не передумал и не запер дверь.
Я пошла.
Спотыкаясь о собственную трусость. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.
Я вышла на улицу.
Сделала три вдоха.
И поняла, что ненавижу его сильнее, чем Кирилла.
Потому что Кирилл просто разбил мне сердце.