После четвёртого глотка чешуя у локтя потускнела. Броня отходила медленно, участок за участком. Когти стали короче. Боль вернулась вместе с человеческой рукой: мышцы горели, плечо дрожало.
Мара не убирала пальцы с моего пульса.
— Двадцать два, — сказала она. — Двадцать четыре. Дышите в том же ритме.
— Это медленно.
— Для дракона — да. Поэтому не ускоряйте самостоятельно.
Я сидел на каменном полу без сюртука, с расстёгнутой рубашкой и мокрым воротом. Перевязь валялась у ног. Писарь на лестнице старательно смотрел в стену. Тиль высунулся из-за его плеча и тут же исчез, поймав взгляд Мары.
Через десять минут я мог встать. Мара не разрешила.
— Когда разрешите продолжить службу? — спросил я.
— Я не распоряжаюсь вашей службой.
— Тогда сформулируйте заключение.
— Сегодня любое использование огня вызывает резкое ухудшение. Полное превращение может вас убить. Частичное — тоже, если будете держать дольше нескольких секунд.
— Несколько — сколько?
— Я не стану давать вам число, которое вы превратите в норматив.
Она убрала снег и осмотрела плечо. На коже остались серые пятна, похожие на синяки. Раньше после обратного перехода кожа краснела от жара.
— Вы знали, что так будет? — спросил я.
— Я знала, что риск высок.
— И всё же подготовили раствор.
— Потому что вы ясно показали: отсутствие раствора вас не остановит.
Это была правда, от которой нельзя защититься званием.
Ивар поднял перевязь.
— Надеть?
Мара проверила старый ожог. Кожа под левым ребром была стянута белым рубцом.
— Через пять минут. Не затягивать так сильно. Ему нужна другая поддержка, которая расширяется при дыхании.
— Военный лекарь сказал…
— Военный лекарь видел сегодняшний приступ?
— Нет.
— Тогда сегодня условия изменились.
Ивар кивнул. Неохотно, но без спора.
Мара поднялась и вымыла руки. Затем вернулась к столу, взяла чистый журнал в тёмной обложке и положила передо мной.
— Что это?