— Также подтвердите, что генерал понимает риск.
Ивар посмотрел на меня.
— Подтверждаю.
— Хорошо.
Она освободила место у каменной стены, убрала с края стола стекло и поставила на пол обе миски со снегом.
— Что вы делаете? — спросил я.
— Готовлюсь исправлять последствия решения, которое не могу остановить.
Победы в её голосе не было. Это раздражало сильнее спора.
Я снял сюртук. Под ним была белая рубашка и перевязь, охватывавшая левый бок. Старый ожог после войны иногда тянул при превращении. Сегодня кожа под тканью почти не болела — холод заглушал всё.
— Только правая рука, — сказал Ивар.
— Я знаю.
Частичное превращение не требовало пространства. Я отступил к стене, поставил ноги шире и выровнял дыхание. Четыре коротких вдоха, один длинный. В обычный день тепло собиралось под грудиной и расходилось по плечам. Кости предплечья становились плотнее, кожа покрывалась чёрной бронёй от локтя до пальцев.
На первом вдохе ничего не произошло.
На втором под рёбрами дрогнул слабый жар.
Я удержал его, не позволяя растечься. Третий вдох. Сердцевина ответила резкой болью. Тепло ударило в правое плечо, и по коже проступил первый ряд чешуи.
— Достаточно, — сказала Мара.
Я продолжил.
Чешуя дошла до запястья. Пальцы изменились, ногти потемнели и вытянулись. Вместе с бронёй пришёл холод. Он двигался изнутри навстречу огню, захватывая грудь. Серые линии на пластинке вдруг представились мне не рисунком, а сетью, стянутой вокруг сердцевины.
— Северин, прекращай, — сказал Ивар.
Я попытался вернуть руку в человеческую форму.
Чешуя не ушла.
Мышцы свело. Правая рука ударилась о стену, когти соскребли известь. Воздух вошёл в лёгкие и остался там, не двигаясь.
Мара оказалась рядом.
— Не тяните форму обратно. Просто перестаньте держать огонь.
Я хотел сказать, что уже перестал. Челюсть не слушалась.
— Смотрите на меня. Выдохните.
Не получилось.
Она положила два пальца под моё правое ухо, считая пульс, и сразу отдёрнула руку.
— Ивар, снимите перевязь.
— Он запретил.