— Мне запись нужна.
— Зачем?
— Затем, что утром сюда придут люди с цепями, мечами, печатями и правильными лицами. И если у нас не будет записи, они скажут, что два уставших санитара испугались мертвеца и не в себе.
— Но я молился… Матвей, я читал молитву Святой Вероники.
— Я всё слышал и сам тебе приказал не останавливаться.
— Я молился именно ей.
— Я слышал.
— Морок варпа не смог бы…
— Я не знаю, что стал бы морок варпа. Я не инквизитор, не капеллан и не техножрец. Для акта у нас нет доказательства. Думаю, что нам двоим — достаточно, пока не орать на всю крипту «ересь».
Тимон кивнул.
— Значит, это не ересь и не создание хаоса из варпа?
— Для акта — не установлено. Для нас — не похоже.
Мембрана под шейной пластиной снова дрогнула.
Я шагнул ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы слышать каждое слово и не лезть руками к телу. Тимон опять начал молитву, уже без моей команды. Тише, но увереннее, с гораздо большим рвением, чем до этого. Что говорить? Мои пальцы тоже нащупали молитвенную пластинку на груди с образом Бога-Императора.
— Святая Вероника Алой Купели, сестра меча и крови…
Голос вышел сквозь его шёпот.
— Санитар…
Я сжал зубы, но ответил.
— Я слышу тебя. Продолжай…
— Ты… не отпускаешь… мёртвых… без имени…
Тимон замолчал.
— Читай молитву, подмастерье, — сказал я, не глядя на него.
Он вздрогнул и продолжил:
— …прими верных, отринь скверну…
— Удержи… и моё, — хрипел голос. — Запомни меня… Вероникой.
У меня пересохло во рту. И не от страха даже. От того, как просто она это сказала.
Не «Святой». Не «мученицей». Не «Алой Купелью». Просто Вероникой. Так просит человек, которого слишком долго называли реликвией, заступницей, саркофагом и смыслом для чужой смерти.
— Что остановить? — спросил я. — Саркофаг? Обряд? Аврелию? Что? Я не понимаю. Дай мне подсказку. Прошу…
Пульт дёрнул ленту так резко, что бумага надорвалась у края. Самописец заскрёб по металлической подложке.
— Рассвет… нельзя…