— Что мы испугались или рехнулись? — неуверенно спросил он.
— Это если повезёт, Тимон. Если повезёт…
— А если не повезёт?
— Что мы еретики, идиоты или и то и другое сразу.
Пульт выдал последнюю строку:
ЛЕНТА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЗАПИСИ
ГОЛОС НЕ ЗАПИСАН
ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ
СМЕНИТЕ БОБИНУ В САМОПИСЦЕ
— Вот, — сказал я. — Прибор тоже решил поучаствовать в общем бардаке.
— Но мы-то слышали, Матвей. Мы теперь знаем, что происходит что-то тревожное…
— Слышали.
— Я молился, Матвей. Молился истово…
— Молился.
— Это была не ересь и не хаос… Ручаюсь…
Мне стало ясно, что замолчать произошедшее и сделать вид, будто ничего не случилось, не получится. Тимон мне этого не позволит. Он и такая малость, как трепыхнувшаяся совесть.
— Для себя всё так и запомни. Для старших скажешь только то, что слышал. Без «я понял», без «мне кажется», без «это точно». Слова. По порядку, как их услышал и запомнил. Что делал, где стоял, какую молитву читал. Всё. Наше дело — трупы и раненых носить, а выводы пусть делают те, кому это положено по долгу службы…
Он кивнул.
— А ты?
Я достал из санитарной сумки малую ведомость. Не ту, куда писали опасные изъятия, а запасной лист для сопроводительных отметок. На таких листах обычно отмечали, что тело переложили, бирку сменили, ремень порвался или санитар получил по голове за невовремя сказанную правду.
Сегодня лист получил работу получше. Я поставил время, номер тела, имя Иллара Дорна, своё имя и имя Тимона. Потом записал первую строку:
ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ. ПИТАНИЕ ИМПЛАНТА ОТКЛЮЧЕНО. ПРИБОР НИЧЕГО НЕ ЗАФИКСИРОВАЛ.
— Зачем писать, если прибор не записал ничего? — спросил Тимон.
— Потому что, если мы сами не запишем, завтра нам объяснят, что мы оба сумасшедшие догматики.
— А если всё равно объяснят?
— Тогда у нас будет бумага. Бумагу тоже можно не принять. Но сначала её придётся прочитать.
Я поднял голову.
— Теперь ты. Без подсказок. Что сказал голос?
Тимон побледнел ещё сильнее.
— Прямо сейчас повторить?