— Прямо сейчас. Пока воспоминания из головы не выветрились.
— «Вы должны остановить до рассвета». Потом… «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом ты спросил, кто она. Она сказала: «Я Вероника». Ты спросил: «Вероника из Кровавой Купели». Она сказала, что да. «Сестра битвы Вероника из Кровавой Купели».
— Дальше…
Он сглотнул.
— «Мой обет запрещает сношение с погаными хаоситами, но…». Потом оборвалось.
Я записал. Почерк остался ровным и твёрдым, хотя пальцы похолодели.
— Дальше, — поторопил я подмастерье.
— Я молился. Малой молитвой Святой Веронике. Голос не стал хулить. Потом она сказала: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». Потом… «удержи и моё». Нет. «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой».
— Хорошо…
— Это не хорошо.
— Это точно.
— Потом она сказала про рассвет. «Первое имя откроет». «Семь свечей нельзя». Я не понял.
— Я тоже не понял…
— Она сказала про белые руки. И сладкий голос.
— Это ты слышал?
— Да.
— Запишем.
Я записал. Белые руки. Сладкий голос. Открывает. Слышит боль.
Тимон посмотрел на дверь.
— Кому скажем?
Вот это был уже, пожалуй, самый важный вопрос на повестке дня.
Ливий наверху. Ферр где-то в недрах необъятных погребов стационарной артиллерии крепости. Марта в госпитале. Вейн ждёт рассвета, чтобы объявить карантин или забрать тело. А Аврелия просто носит белые шёлковые перчатки и умеет касаться умирающих так, что смерть становится похожа на милость.
Поэтому к Аврелии идти нельзя. И к её церемониймейстеру и архимилитанту тоже нельзя, если мы хотим дожить хотя бы до нормального допроса.
— К Серафиму, — внезапно для самого себя ответил я.
— Первому посту?
— Он первый из тех, кто принёс обет. Думаю, он сумеет не открыть дверь, даже если перед ним начнут размахивать мандатом.
— А если он нам не поверит?
— Тогда будем докладывать так, чтобы он не смог отмахнуться.
— Это как?
— С бумажкой, подмастерье. Всегда прикрывай свой тыл бумажкой…