И филин послушался. Не сразу — с трудом, с дрожью, словно упираясь всеми когтями. Но послушался.
Радомир опустил руку. Прищурился.
— Молодец. А теперь будет по-настоящему.
Он начал двигаться.
Это не было похоже на тренировку — скорее на танец. Странный, жестокий танец, в котором один партнёр постоянно атаковал, а другой только защищался. Радомир кружил вокруг неё, нанося удары — то рукой, то импульсом, то древком учебного посоха, который он подобрал с земли. Ярослава уворачивалась, закрывалась, отступала. И каждую секунду внутри неё бился филин, требуя выпустить его, дать ему волю, позволить ударить в ответ.
Это было самое трудное — не атаковать. Всё её существо, каждая клетка тела, каждый пробуждённый инстинкт кричали: «Защищайся! Бей!» Но она держала его.
Пропустила удар в плечо — держала. Пропустила подсечку, рухнула на одно колено — держала. Получила посохом по рёбрам, да так, что из глаз посыпались искры, — и всё равно держала.
— Вставай! — рычал Радомир. — Ты что, сдалась?!
Она встала. Шатаясь, сплёвывая кровь из разбитой губы, но встала. И филин внутри неё — она чувствовала это — уже не рвался наружу. Он замер. Ждал. Доверял.
— Хватит, — сказал Радомир, опуская посох.
Он тяжело дышал. На лбу блестел пот, несмотря на холод. Старая рана в плече, видимо, давала о себе знать. Ярослава стояла, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Рёбра болели. Плечо ныло. Во рту был солёный привкус.
— Ну как? — спросил Радомир.
— Больно, — честно сказала она.
— Это я и обещал. — Он усмехнулся. — Но ты справилась. Ни разу не выпустила филина. Ни разу не ответила. Это хороший знак.
— Я думала, ты учишь меня сражаться, а не терпеть побои.
— Сражаться — это не только бить. Иногда сражаться — это не ударить, когда хочется. — Он подошёл, протянул ей флягу. — Пей.
Она сделала глоток. Вода была ледяной, обжигающей. Отдышалась.
— А теперь представь, — сказал Радомир, — что вместо меня был бы кто-то другой. Тот же Игнат. Или твоя кузина. Или Милана. Если бы ты не удержала филина — ты бы их убила. Понимаешь?
— Понимаю.
— Вот этому я и хочу тебя научить. Не атаковать. А выбирать. Выбирать, когда бить, а когда — нет. Выбирать, кто враг, а кто — просто дурак. Выбирать свою реакцию.
Ярослава вытерла губы рукавом. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Но не от слабости. От гордости.
— Я смогла, — сказала она. — Я его удержала.
— Смогла, — подтвердил Радомир. — Но это только начало. Завтра повторим. И послезавтра. И через неделю. Ты должна научиться держать его даже во сне. Даже в беспамятстве. Даже когда будет казаться, что всё кончено.
— Я научусь.
— Знаю. — Он поднял посох и направился обратно к сторожке. — Пошли. Завтрак заслужила.
Они вернулись в сторожку, когда солнце уже поднялось над лесом. Ярослава едва волочила ноги. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Но на душе было странно легко.
Она умылась ледяной водой из ведра, перевязала разбитую губу. Радомир возился у печи, помешивая кашу. Пахло гречкой и сушёными грибами — запахи детства, терема, дома. Ярослава вдруг поняла, что это место стало ей домом больше, чем отцовский терем когда-либо был.
— Радомир, — сказала она.
— Что?
— А как ты научился его удерживать? Своего филина?