Она накинула тулуп, затянула пояс. Взяла мешок, в который Радомир предусмотрительно положил огниво и флягу с водой. У двери обернулась.
— Радомир.
— Что?
— Спасибо. За то, что рассказал. Про Зоряну. Про всё.
Он не ответил. Только кивнул.
Ярослава открыла дверь и шагнула в лес.
Первый день в лесу был самым трудным.
Она ушла недалеко от сторожки — примерно на версту к востоку, туда, где ручей делал широкую петлю и разливался маленьким озерцом. Место было глухое, нетронутое. Сосны стояли стеной. Земля была устлана толстым слоем бурой хвои, мягкой, как перина. Она нашла поваленное дерево — старую, замшелую сосну, рухнувшую когда-то давно, — села на неё, завернулась в тулуп и стала ждать.
Первые часы дались тяжело. Она не привыкла к бездействию. В тереме всегда находилось дело. У Радомира — тренировки, заготовка дров, бесконечная череда мелких обязанностей. А здесь, в лесу, не было ничего. Только она, ветер и бесконечное ожидание.
Мысли крутились привычной каруселью. Она вспоминала дом: мать с каменным лицом, отца, который отвёл глаза на совете, бабку-старейшину с её клюкой. Вспоминала Добрыню — как он стоял у калитки и сжимал в кулаке железную подковку. «Я сам сковал. На удачу». Она нащупала на шее кожаный шнурок, коснулась холодного металла. Подковка была при ней. Она не снимала её с того самого дня.
Вспоминала Мирослава. Его серые глаза, спокойный голос, то, как он встал между ней и толпой на площади. «Я поклялся защищать таких, а не охотиться на них». И его браслет на запястье — кожаный, с металлическими вставками, тот самый, что он отдал ей. Она носила его не снимая. Он до сих пор чуть пах хвоей и кожей — его запахом.
Эти мысли грели. Но и мешали.
— Перестань, — сказала она себе. — Ты здесь не для того, чтобы вспоминать. Ты здесь, чтобы слушать.
Она закрыла глаза и попыталась отключиться от всего. От голода. От холода. От воспоминаний. От ожидания.
Лес жил своей жизнью. Сначала она слышала только тишину — глубокую, всепоглощающую. Но чем дольше она сидела неподвижно, тем больше звуков проступало сквозь эту тишину. Шорох осыпающейся хвои. Далекий стук дятла. Плеск воды в ручье. Писк синицы. Треск сучьев под чьими-то лёгкими шагами — может, заяц, может, лиса. Шелест крыльев высоко над головой.
«Это филин? Или просто птица?»
Она попыталась позвать его — мысленно, как учил Радомир. Собрала внутри тепло, которое чувствовала после той ночи, направила его вовне. Но ответа не было. Тень за спиной молчала. И от этого молчания становилось тревожно.
«А вдруг он ушёл навсегда? — думала она. — Вдруг после той ночи, когда я его признала, он исчез?»
К вечеру она замёрзла и проголодалась. Радомир сказал: «Без еды». Она не взяла с собой ничего, кроме фляги с водой и огнива. Сидела на поваленном дереве, куталась в тулуп и смотрела, как солнце медленно опускается за верхушки сосен.
Ночью ей было страшно. Не за себя — за филина. За то, что она могла его потерять. За то, что, приняв его, она почему-то перестала его чувствовать. Раньше он был постоянно рядом — тёмное присутствие за спиной, уханье вдалеке, янтарные глаза в темноте. А теперь — ничего. Пустота.
— Где ты? — спрашивала она мысленно. — Ты здесь? Ты жив?
Тишина.
Волки выли где-то далеко, за оврагом. Их голоса разносились по лесу, тоскливые и протяжные. Ярослава сжималась в комок, натягивала тулуп до самого носа и думала: а что, если филин не вернётся? Что, если она останется одна — без дара, без силы, без защиты?
Эта мысль была хуже волков.
На второй день пришёл голод — настоящий, злой, сводящий живот.
Ярослава не ела почти двое суток. Фляга с водой опустела к полудню, и она спустилась к ручью, чтобы наполнить её. Руки дрожали. Голова кружилась от слабости. Она встала на колени у воды, зачерпнула ледяную влагу, напилась. Зубы ломило от холода.
«Три дня, — сказала она себе. — Радомир сказал: три дня. Значит, надо выдержать».
Она вернулась на своё место, к поваленной сосне. Села. Снова закрыла глаза.
И вдруг почувствовала злость. Не на голод, не на холод, не на Радомира. На себя. На своё нетерпение. На своё желание командовать, контролировать, подчинять.
«Я опять, — подумала она. — Опять требую. Опять жду, что он явится по моему приказу. А он — не слуга. Он — часть меня».