Это было не больно — совсем не так, как она ожидала. Это было похоже на грозу, которая вдруг разразилась внутри неё. Все те искры, что она годами глушила, вся та сила, что она прятала, весь тот гнев, который она не позволяла себе чувствовать, — всё это хлынуло наружу, сметая стены, которые она строила между собой и своим даром.
Она видела всё. Всю свою жизнь.
Вот ей пять лет, и отец впервые называет её Яриком — с горечью, с тоской, глядя не на неё, а на пустую колыбель, где должен был лежать сын. И она впервые чувствует: с ней что-то не так. Она — не та, кого ждали. И в этот момент где-то глубоко внутри рождается тень.
Вот ей десять, и кузины смеются над её вязью. «Слава, ты безнадёжна». И она сжимает кулаки, а внутри закипает ярость — та, которую нельзя показывать, потому что «хорошие девочки не злятся». И тень растёт.
Вот ей пятнадцать, и мать говорит: «Не смотри так на людей. У тебя тяжёлый взгляд». А она не знает, как смотреть иначе. Она не знает, как быть другой. И тень становится больше.
Вот ей семнадцать, и она впервые понимает: она никогда не будет такой, как Вера. Как Лиза. Как мать. В ней что-то другое. Что-то тёмное. Что-то, что пугает даже её саму. И тень обретает крылья.
Вот ей двадцать — и она стоит посреди разгромленной комнаты, с разбитыми губами и кровью на руках, касается крыла существа, которое создала сама, и плачет. Не от боли — от освобождения.
— Я всю жизнь думала, что со мной что-то не так, — прошептала она. — Что я сломана. Что я неправильная. Что меня нельзя любить — такую, какая я есть. А оказывается… оказывается, я просто боялась. Боялась своей силы. Боялась того, что могу. Боялась того, кто я на самом деле.
Она подняла голову и посмотрела в янтарные глаза — прямо, без страха.
— Но ты — это не ошибка. Ты — это я. Настоящая. И я больше тебя не предам.
Филин закрыл глаза.
А потом он исчез. Не растаял, не растворился — перетёк обратно, в неё, в то место между лопаток, где ему и полагалось быть. И вместе с ним вернулась сила. Не дикая, не рвущаяся наружу — спокойная, глубокая, как вода в колодце. Она текла по жилам, заполняла пустоту, которую Ярослава ощущала всю жизнь, но не могла назвать по имени.
Пустоты больше не было.
Она была целой.
Ярослава опустилась на колени прямо посреди разгрома — среди осколков, рассыпанных трав, разодранных занавесок. Сил стоять не было. Она обхватила плечи руками и раскачивалась из стороны в сторону, и слёзы текли по её лицу, и она не могла остановить их. Но это были не те слёзы, что раньше. Не от боли. Не от страха.
От облегчения. От любви.
Любви к себе.
Впервые в жизни она смотрела на себя — не в зеркало, а внутрь, — и не видела там ни брака, ни ошибки, ни разочарования. Она видела силу. Тёмную, крылатую, сложную — но свою. Родную.
— Прости меня, — прошептала она, обращаясь непонятно к кому: к филину, к себе, к тому ребёнку, которым она была когда-то. — Прости, что я так долго тебя ненавидела.
Тишина в ответ. Но это была хорошая тишина. Не пустая — наполненная.
Где-то в глубине её сознания шевельнулось что-то мягкое, тёплое, как перьевой пух. Филин не ответил словами. Но она знала: он услышал.
Она вытерла лицо рукавом. Оглядела себя — босую, в изодранной рубахе, с кровью на руках и синяком на скуле. Усмехнулась. Хороша же она сейчас. Краше в гроб кладут.
Но внутри было так легко, как никогда раньше.
Радомир вернулся на рассвете.
Он открыл дверь — она была не заперта, — и замер на пороге. Оглядел разгром. Осколки на полу. Кровь. Изрезанные в лоскуты занавески. Опрокинутую лавку. И племянницу, сидящую на полу посреди этого хаоса — босую, в разодранной рубахе, с синяком на скуле и засохшей кровью на руке.
— Что здесь было? — спросил он севшим голосом.
Ярослава подняла на него глаза. И он увидел в них что-то, чего не видел раньше. Не загнанный страх. Не пустое отчаяние. Свет. Спокойный, ровный, ясный.
— Я его приняла, — сказала она. — По-настоящему. Полностью.
Радомир перешагнул через осколки, подошёл ближе. Сел рядом с ней прямо на пол, кряхтя и потирая больное плечо.
— Филина? — спросил он.