— Я справлюсь.
— Ты не справишься! — он остановился напротив неё. — Ты не спишь, не ешь, травишь себя зельями. Ты себя убьёшь раньше, чем дар проснётся.
— Значит, так тому и быть.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом махнул рукой и вышел.
На четвёртую ночь она увидела его.
Спать не могла — даже если бы хотела, тело уже забыло, как это делается. Сидела у окна, смотрела на тёмный лес. Луна пряталась за тучами. В сторожке было тихо — Радомир спал на лавке, отвернувшись к стене.
А потом она его увидела.
Он стоял на опушке, прямо напротив окна. Огромный. Тёмный. Сгорбленный, как человек, но шире в плечах, чем любой человек. И глаза его горели. Два янтарных огонька в темноте, не мигая, смотрели прямо на неё.
Ярослава замерла. Сердце пропустило удар.
Он не должен был прийти. Настойка должна была его усыпить. Но он стоял там — не во сне, не на границе яви и дрёмы, а наяву, на расстоянии вытянутой руки, за тонким стеклом.
— Уходи, — прошептала она. — Уходи. Тебя нет.
Филин не двинулся. Только медленно, как во сне, наклонил голову набок. И ухнул.
Стекла дрогнули. С печной трубы посыпалась сажа. Радомир проснулся, вскочил, схватился за нож.
— Что такое?..
И тут филин ударил в окно.
Не клювом. Не когтями. Всем телом — огромной тёмной массой, которая вдруг перестала быть тенью и стала плотью. Рама треснула. Стекло брызнуло осколками. Холодный ветер ворвался в дом.
Ярослава закричала.
Схватила со стола подсвечник — тяжёлый, медный — и швырнула в окно. Филин отпрянул. Тень его мелькнула за разбитым стеклом и исчезла.
Тишина. Только ветер свистит в пустой раме и осколки хрустят под ногами.
Радомир стоял с ножом в руке. Дышал тяжело. Посмотрел на Ярославу.
— Он не уходит, — сказал он. — Видишь? Блокировка не работает. Ты его злишь.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она.
— Я знаю, — он убрал нож. — Прекрати травиться. И начни учиться по-настоящему. Без страха. Без жалости к себе. Иначе он убьёт тебя.
Она не ответила. Только смотрела на разбитое окно, за которым в темноте снова загорелись два янтарных огня.
На следующий день в сторожку пришла Милана.
Она явилась без предупреждения — запыхавшаяся, с корзинкой трав и решимостью на лице. Оглядела разбитое окно, заткнутое тряпьём, Радомира с мрачным лицом и Ярославу — бледную, с чёрными кругами под глазами, дрожащими руками.
— Та-а-ак, — сказала она, ставя корзинку на лавку. — И давно это у вас?
— Четвёртый день, — буркнул Радомир.
— Четвёртый день! — всплеснула руками Милана. — И вы мне даже весточку не прислали? Слава, ты на себя посмотри! Ты на покойницу похожа!
Ярослава молчала. Сил спорить не было.