— Ты спрашивала, почему меня изгнали.
Ярослава подняла голову. Она и правда спрашивала — ещё в первый день, когда он открыл ей дверь. Но тогда он отмахнулся. А теперь, видимо, решил, что время пришло.
— Было дело, — сказала она осторожно.
— Хочешь знать?
— Хочу. Если ты готов рассказать.
Он отставил кружку, потёр шрам на левой щеке — старый, белёсый, пересекавший лицо от виска до подбородка. Тот самый, на который она всё время косилась, но не решалась спросить.
— Мне было двадцать три, — начал он. — Молодой, горячий, с даром, который проснулся поздно, но сразу — во всю мощь. У меня не было такого, как у тебя: снов, перьев, знаков. Мой филин пришёл одним ударом. Просто в один день — раз, и я понял, что могу разнести стену взглядом. Представляешь?
— Представляю, — сказала Ярослава.
— Меня учил старый воин из отцовской дружины. Звали его Горислав. Хороший был мужик. Жёсткий, но справедливый. Он говорил: «Сила — это не меч. Это рука, которая его держит. Если рука дрожит — меч убьёт не врага, а тебя». Я запомнил эти слова на всю жизнь.
Он замолчал, глядя в кружку. Ярослава не торопила.
— Я был лучшим, — продолжил он. — Лучшим учеником. Лучшим бойцом. Отец гордился. Род гордился. Меня прочили в княжескую дружину, а потом — в советники к самому князю. Белозеровы — старый род, но небогатый. А тут — такое будущее. Я думал, что весь мир у моих ног.
Он криво усмехнулся.
— А потом я влюбился.
Ярослава подняла бровь. Вот этого она не ожидала.
— Да, — он усмехнулся, увидев её лицо. — Представь себе. Был и такой грех. Её звали Зоряна. Из соседнего рода, Ясеневых. Слыхала о таких?
— Слыхала, — кивнула Ярослава. — У них земли за оврагом. Старая вражда с нашим родом.
— Именно. Ещё с дедовских времён что-то не поделили. А Зоряна была младшей дочерью главы рода. Красивая, как летний рассвет. И упрямая, как сто волков. Я её на ярмарке увидел — и пропал. Совсем.
Он замолчал, и в глазах его мелькнула такая тоска, такая старая, застарелая боль, что Ярославе стало не по себе.
— Мы встречались тайно, — продолжал Радомир. — Полгода. Лес, ручей, вот эта самая сторожка. Тогда она ещё не была заброшена — я сам её построил, для нас. Думал: поженимся, уговорим её отца, помирим роды. Молодой был, глупый.
— Её отец узнал?
— Выследил. И запретил нам видеться. Сказал: «Скорее земля разверзнется, чем я отдам дочь за Белозерова».
Радомир сжал кружку так, что побелели костяшки.
— Я пришёл к ним. Один. Думал: поговорим как мужчина с мужчиной. Но он не стал слушать. Приказал слугам вышвырнуть меня за ворота. А я… я не сдержался.
Он замолчал. Долго. Очень долго.
— Мой дар среагировал раньше, чем я успел подумать, — сказал он наконец. — Я не хотел. Клянусь тебе, не хотел. Но филин вырвался и ударил.
— Убил? — прошептала Ярослава.
— Нет. — Радомир покачал головой. — Но Зоряна была там. Бросилась между мной и отцом. Пыталась остановить. А филин уже не различал, кто враг, а кто нет. Он задел её.
Он коснулся шрама на своей щеке.
— Вот такой же. Через всё лицо. На всю жизнь.
Ярослава молчала. В горле стоял комок.