— Ты что, совсем не спишь? — Милана взяла её за подбородок, заглянула в глаза. — И настойкой травишься? Сон-травой?
— Откуда ты…
— Я ведунья, Слава. Я такие вещи за версту чую. — Она отпустила её и сердито поджала губы. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Блокировка — это не выход. Это отсрочка. Филин — часть тебя. Ты не можешь его усыпить навсегда. Он вернётся — и будет хуже. Ты же сама видела.
— А что мне делать? — Ярослава подняла на неё измученные, красные глаза. — Учиться не получается. Контролировать — не выходит. Сегодня он напал на пьяного дурака, а завтра — на тебя. Или на Добрыню. Или на Радомира. Я не хочу, чтобы вы пострадали.
— А я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказала Милана. — Ты моя подруга. Единственная. Я тебя никому не отдам — ни филину, ни бабке твоей с её настойками. Но ты должна перестать бояться.
— Я не боюсь.
— Боишься. — Милана взяла её за руку, сжала крепко. — Ты боишься своего дара. Боишься навредить. Боишься, что не справишься. И этот страх только раззадоривает филина. Он же питается твоими эмоциями, Слава. Чем больше ты боишься, тем он сильнее.
Ярослава молчала.
— Ты должна принять его, — продолжала Милана. — Не бороться. Не блокировать. Принять. Как часть себя. Он — это ты. И пока ты не перестанешь с ним воевать, он будет воевать с тобой.
— Это всё слова, — сказал Радомир из своего угла. — Красивые слова. А на деле нужно учиться. Долго. Трудно. До кровавого пота.
— Вот и учи, — отрезала Милана. — А ты, — она повернулась к Ярославе, — прекращай пить эту гадость. И спать ложись. Прямо сейчас. Я посижу рядом. Если филин появится — разбужу.
Ярослава хотела возразить, но сил не было. Она позволила Милане уложить себя на лавку, укрыть тулупом. Веки налились свинцом. Последнее, что она видела, — Милана, которая сидела рядом и перебирала какие-то травы, и Радомир, задумчиво глядевший в темноту за разбитым окном.
Глава 8. Нападение
После ухода Миланы Ярослава продержалась ещё сутки.
Она честно пыталась выполнять то, что велела подруга: спать, есть, не пить блокирующую настойку. Радомир, скрепя сердце, отобрал у неё склянку с сон-травой и зашвырнул в дальний угол, за печь. Ярослава не спорила. Сил не было.
Но сон не шёл.
Она лежала на лавке, укрытая тулупом, и смотрела в потолок, где меж балок темнели пучки сушёных трав. Глаза слипались, но стоило закрыть веки — и внутри что-то сжималось, как пружина. Сердце начинало колотиться. Дыхание перехватывало. Она снова открывала глаза и лежала так, считая трещины на побелке. Раз-два-три. Раз-два-три.
Пять суток без сна. Почти без еды. На одном травяном отваре и страхе.
Она боялась. Боялась, что во сне потеряет контроль. Боялась, что филин вырвется и натворит бед. Боялась, что утром проснётся и узнает: кто-то пострадал. Милана, которую она любила как сестру. Добрыня, который всегда был рядом, ничего не прося взамен. Радомир — единственный, кто её понял. Мирослав…
Мирослав.
Она думала о нём чаще, чем позволяла себе признать. Вспоминала, как он встал между ней и Игнатом на деревенской площади — спокойный, собранный, готовый убить филина, но не сделавший этого. Вспоминала его слова: «Если вы не научитесь им управлять, он убьёт снова». И его взгляд тогда — не осуждающий, нет. Понимающий. Как будто он сам прошёл через такую же бурю и знал, каково это.
От этих мыслей становилось только тяжелее. Потому что она не знала, научится ли. Сможет ли. И с каждым часом без сна, с каждой ложкой еды, которую она заставляла себя проглотить, уверенность таяла.
К исходу вторых суток после Миланиного ухода она поняла: блокировка не помогла. Филин не исчез. Он затаился. И ждал.
На третью ночь Радомир ушёл проверять дальние силки у Чёртова оврага. Дорога туда была неблизкой, и он предупредил, что вернётся только к утру.
— Запри дверь, — сказал он, застёгивая тулуп. — Никому не открывай. Нож на столе. Если что — бей, потом разбирайся.
— Я справлюсь, — сказала Ярослава.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Хотел что-то добавить — и не стал. Кивнул и вышел в темноту.
Ярослава заперла дверь на засов. Подбросила дров в печь. Села на лавку, поджав ноги к груди, обхватила колени руками. И стала ждать.
Она не знала, чего именно. Рассвета? Возвращения Радомира? Или того, что неизбежно должно было случиться?
За окном шумел ветер. Голые ветки сосен скребли по крыше. В печи потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие тени. Обычные тени — не те, что живут своей жизнью. Но Ярослава всё равно не могла отвести от них взгляда.