— Её красота — всё, чем она гордилась, — исчезла в один миг. Из-за меня. Из-за того, что я не смог контролировать собственную силу.
— Что с ней стало?
— Выжила. Вышла замуж через год. За какого-то купца из соседнего города. Он был вдовцом, и ему было всё равно, есть ли у жены шрамы. Говорили, была счастлива. Но я не знаю точно. Я её больше никогда не видел.
Радомир поставил кружку на стол. Поднялся, подошёл к печи, долго смотрел в огонь.
— Меня изгнали, — сказал он. — Не за дар. За то, что я не смог его контролировать. За то, что покалечил невиновного. За то, что опозорил род перед Ясеневыми. Отец сказал: «Ты мне больше не сын». И я ушёл. Сюда. В лес. Думал — навсегда.
— Но ты же не виноват, — сказала Ярослава. — Ты не хотел.
— В том-то и дело, что виноват. Дар — это ответственность. Если ты не можешь его контролировать, ты опасен. Для всех. Для врагов. Для близких. Для себя самого. Я не смог — и заплатил за это.
Он вернулся к лавке, сел. Посмотрел на Ярославу.
— Поэтому я и согласился тебя учить. Когда ты пришла, я увидел себя. Двадцать лет назад. Такой же дар. Такой же страх. Такая же растерянность. Я смотрел на тебя и понимал: если я не помогу, ты повторишь мои ошибки. Рано или поздно твой филин вырвется — и ударит не того человека.
Ярослава смотрела на него. На его седые волосы, стянутые в хвост. На шрамы, пересекавшие лицо, как трещины на пересохшей земле. На его глаза — серые, точь-в-точь как у отца, — в которых сейчас стояла старая, застарелая боль.
— Ты не паршивая овца, — сказала она. — Ты — лучший человек из всех Белозеровых. Единственный, кто меня понял.
Радомир хмыкнул.
— Ну, не знаю. Твоя подруга, ведунья эта, тоже тебя понимает. И дружинник твой, Мирослав, — тоже. И кузнец деревенский. Ты не одна, Слава. Ты просто этого долго не замечала.
— Может быть, — сказала она. — Но ты — первый, кто показал мне, что с даром можно жить. Не прятаться. Не блокировать. Жить.
— Жить можно, — согласился он. — Но это нелегко. Ты уже поняла: дар требует дисциплины. Ежедневной. Ежечасной.
— Я готова, — сказала она.
— Нет. — Он покачал головой. — Пока не готова. Вчера ты приняла дар. Это большой шаг. Но принять — мало. Теперь нужно научиться с ним говорить.
— Разве я не говорю? Филин — это я, ты сам сказал.
— Он — это ты. Но он — не вся ты. Он — часть тебя. Та часть, которая действует на инстинктах. На эмоциях. На гневе. А ты — та часть, которая думает. Которая решает. Которая выбирает. И пока эти две части не договорятся, ты будешь метаться между ними, как между двух огней.
— И как нам договориться?
— Для этого, — Радомир поднялся, взял с полки свой старый тулуп, — нужно не тренироваться. Нужно слушать.
— Что слушать?
— Его. Лес. Себя. — Он протянул ей тулуп. — Иди. Три дня. Одна. В лесу. Без еды, без оружия, без магии. Просто сиди и слушай. Если филин захочет прийти — он придёт. Если нет — значит, ты ещё не готова.
Ярослава взяла тулуп. Он был тяжёлым, пах овчиной и дымом.
— А если нападут те люди? — спросила она. — Которые охотятся за мной?
— Вот и проверим, — сказал Радомир. — Придёт ли филин, когда ты действительно в опасности. Или только когда ты злишься.
— Это может быть опасно.
— Жизнь вообще опасная штука. Но лучше проверить сейчас, в лесу, чем потом, когда рядом будут люди. Ты боевой маг или деревенская девка?
— Боевой маг, — сказала она. И почти поверила в это.
— Тогда иди.