Он стоял в двух шагах, глядя на неё немигающими янтарными глазами. И в этих глазах она вдруг увидела не злость. Не угрозу. Что-то другое. Что-то до боли знакомое.
Боль.
Он смотрел на неё с той же болью, с какой она сама смотрела в зеркало все эти годы. С той же тоской. С тем же немым вопросом: «Почему ты меня не принимаешь?»
— Я не могу, — прошептала она. — Я не умею. Я всю жизнь училась быть другой.
Филин моргнул. И в этом движении было столько человеческого, столько понятного, что у неё перехватило горло.
А потом он напал.
Она не успела ничего сделать. Крыло ударило её в грудь — не когтями, а всей своей массой, — и она отлетела к печи. Плечо взорвалось болью. Нож выпал из рук. Она попыталась встать — и не смогла: другое крыло смело её обратно на пол.
Филин гонял её по комнате, как осенний ветер гоняет сухой лист. Когти рвали занавески, оставляя на ткани длинные полосы. Крылья били по стенам, сшибая горшки и пучки трав. Побелка сыпалась дождём. В воздухе стоял запах сухой травы, грозы и крови.
Ярослава кричала. Она звала Радомира. Звала Милану. Звала всех, кого могла вспомнить. Но никто не приходил.
Она металась из угла в угол — босая, в разодранной рубахе, с кровью на рассечённой руке. Падала, вставала и снова падала. Филин не давал ей передышки. Он атаковал и отступал, атаковал и отступал — ритмично, почти гипнотически, как будто танцевал с ней какой-то страшный танец.
И где-то посреди этого кошмара она вдруг поняла.
Он не пытается её убить.
С его силой, с его когтями, с его скоростью — он мог бы разорвать её в клочья за секунду. Но он не делал этого. Царапины были неглубокими. Удары — сильными, но не смертельными. Он нападал — и отступал. Бил — но не до конца.
Он не дрался с ней. Он что-то говорил.
Каждый удар крыла — слово. Каждая царапина — фраза. Каждый бросок об пол — предложение, на которое она не могла ответить.
«Почувствуй. Услышь. Пойми».
И она поняла.
— Ты не враг, — прошептала она, лёжа на полу среди осколков. Губы были разбиты. Во рту — солёный привкус крови. Ребра ныли. Но внутри вдруг стало тихо. — Ты не монстр. Ты — это я.
Филин замер.
Он стоял над ней, расправив крылья, огромный, тёмный, страшный. И ждал.
Ярослава с трудом поднялась. Сперва на колени. Потом — на ноги. Её шатало. Кровь с рассечённой руки капала на половицы. Но она стояла.
— Я тебя создала, — сказала она. Голос был хриплым, чужим, но твёрдым. — Я. Не проклятие. Не чужая сила. Я сама. Когда мне было больно — ты приходил. Когда меня обижали — ты защищал. Когда я не могла постоять за себя — ты стоял за меня. Ты — всё, что я прятала. Всё, что я не позволяла себе чувствовать. Мой гнев. Моя ярость. Моя сила. Моя.
Она шагнула к нему.
— Ты — это я, — повторила она. — Моя тёмная сторона. Мои крылья. И я тебя отвергала.
Филин не двигался. Только смотрел. И в его янтарных глазах что-то дрогнуло — как будто лёд тронулся.
— Но ты не плохой, — сказала она, и слёзы потекли по щекам, смешиваясь с кровью. — Ты просто сильный. Слишком сильный. И я тебя боялась. Боялась, что не справлюсь. Боялась, что ты меня уничтожишь. Но ты не уничтожил. Ты защищал меня. Даже сейчас. Ты не бил насмерть. Ты просто хотел, чтобы я наконец посмотрела на тебя. По-настоящему.
Она подошла вплотную. Протянула руку. Пальцы дрожали — от слабости, от напряжения, от того огромного, что поднималось сейчас из глубины.
— Я смотрю, — сказала она. — Я тебя вижу. И я тебя принимаю.
Она коснулась его крыла.
И мир взорвался.