— Спасибо, — повторила она, надевая браслет. Кожа пахла хвоей и чем-то ещё — может быть, им самим.
Мирослав поднялся.
— Я ещё зайду. Проверить, как у вас дела. Если не прогоните.
— Не прогоню.
Он пошёл к выходу, но у двери обернулся.
— Ярослава.
— Да?
— Вы изменились. — Он помолчал, подбирая слова. — Раньше у вас был взгляд человека, который всё время ждёт удара. А теперь… как будто вы знаете, что можете ударить в ответ.
— Так и есть, — сказала она.
Он кивнул и вышел. А Ярослава ещё долго стояла у двери, сжимая в руке тёплый браслет, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Глубокое, как вода в колодце. Светлое, как зимнее небо.
— Этот парень к тебе неровно дышит, — заметил Радомир, не поднимая глаз от упряжи.
— Знаю, — сказала она.
— И ты к нему тоже.
— Знаю. — Она повернулась к дяде и улыбнулась. — Но сейчас мне нужно учиться. Всё остальное — потом.
Радомир хмыкнул, и в этом хмыканье ей послышалось что-то похожее на гордость.
Глава 9. Паршивая овца
Утром после битвы с филином Ярослава проснулась поздно.
Солнце уже стояло высоко и заливало сторожку бледным осенним светом, пробивавшимся сквозь щели в заколоченном досками окне. За этими досками, в лесу, пересвистывались синицы. В печи потрескивали дрова — кто-то подбросил их недавно, и огонь горел ровно, жарко, уютно. Пахло смолой, сушёными травами и травяным отваром — Радомир, судя по всему, уже успел сходить к ручью за водой и поставить котелок на огонь.
Ярослава села на лавке. Одеяло сползло с плеч. Она посмотрела на свои руки — исцарапанные, в синяках, с засохшей кровью под ногтями. Правое плечо ныло. Рёбра болели при каждом вдохе. Разбитая скула пульсировала тупой, ноющей болью. Но странно: это была хорошая боль. Честная. Такая, как после долгой и трудной работы, которую ты наконец-то сделал.
Она потянулась, поморщилась, коснулась пальцами повязки на предплечье — той, что Радомир наложил ночью. Вспомнила вчерашнее. Филина, вышедшего из темноты. Свой крик. Свой страх. И тот момент — когда всё изменилось.
Момент, когда она перестала бояться. Момент, когда тьма перестала быть врагом и стала частью её самой.
— Проснулась? — раздался голос от печи.
Радомир сидел на низкой скамеечке и помешивал отвар в закопчённом котелке. Двигался он медленно, чуть скованно — давала о себе знать старая рана в плече. Но голос был бодрым, почти весёлым.
— Вовремя. Завтракать будем. Вернее, обедать. Время-то уже за полдень.
— Сколько? — Ярослава не поверила.
— Далеко за полдень, говорю. Ты спала почти двенадцать часов. Я уж думал, не добужусь.
Она удивилась. Она не спала так долго с самого детства — и уж точно никогда не спала так спокойно. Без снов. Без голосов. Без уханья за окном, от которого кровь стыла в жилах. Впервые за много ночей — просто тишина. Просто покой.
— Садись, — Радомир кивнул на лавку. — Есть разговор.
Она накинула тулуп поверх изодранной рубахи, пересекла комнату, стараясь не наступать на осколки, которые они вчера не успели замести. Села. Приняла из его рук глиняную кружку с горячим отваром. Пах он мятой, зверобоем и чем-то ещё — горьковатым, но приятным. Сделала глоток. Ждала.
Радомир молчал долго. Смотрел в огонь, и лицо его, изрезанное шрамами, в дрожащем свете пламени казалось почти древним — как лики пращуров на стенах терема, только живые, настоящие. Потом он вдруг заговорил.