Соответственно, жанровые особенности текстов влияли и на форму изложения событий: рассказывая о военной деятельности Феодосия I, Фемистий, Пакат, Либаний и Амвросий стремились показать, что варвары либо уже находятся под жестким контролем императора (более того, они сами, добровольно, без принуждения подчинились Феодосию), либо (при выполнении определенных условий) в будущем, через некоторое время, перейдут под этот контроль (опять же добровольно) и превратятся в покорных подданных; и наконец третий вариант их представлений: готы настолько растворились в римлянах, что они уже стали частью римлян, вошли в состав полноправных граждан империи.
В рамках подобных рассуждений Фемистий, Амвросий, Пакат и Либаний не ставили перед собой цель сообщить о численности варваров на римской военной службе, о внутренней структуре их этнических боевых групп или отрядов, другими словами, авторы-современники событий 378–395 гг. не стремились представить племенные сообщества варваров как отдельный элемент политического управления, отдельный политический институт внутри империи, эти авторы отказывались видеть во внутренних варварах отдельную бюрократическую структуру империи.
В связи с жанровыми особенностями текстов, созданных современниками событий, на наш взгляд, практически невозможно детально проследить, сколько боевых подразделений, сформированных из варваров, находились на службе в экспедиционных войсках западной и восточной половин империи в период 378–395 гг. Более того, тексты, написанные современниками событий, своим содержанием показывают, что позднеримские интеллектуалы оценивали таким же образом и отдельных представителей германской племенной элиты, возвысившихся на римской военной службе в течение 378–395 гг. и занимавших в тот период крупные командные должности. В качестве примера мы хотели бы рассмотреть письма Квинта Аврелия Симмаха и Либания к Рихоме-ру — начальнику воинов Востока (magister militum per Orientem), занимавшему свой пост в 383–388 гг., а в 388 г. получившему от Феодосия более высокую должность начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae)', для нас важно, что Рихомер был франком по происхождению (PRLE I, р. 765–766, sv. Flavius Ricliomcrcs).
На наш взгляд, пример Рихомера показателен в том отношении, что он в течение длительного времени пребывал и в западных, и в восточных провинциях империи: еще в 378 г., занимая должность комита, по поручению Грациана он прибыл во Фракию воевать против готов, а затем, при Феодосии, сделал внушительную военную карьеру в пределах восточной половины империи, размещаясь в Антиохии; с 388 по 391 гг. Рихомер располагался на территории Италии, продолжая подчиняться Феодосию. Но в течение своего пребывания и на западе, и на востоке империи Рихомер активно контактировал с представителями римской интеллектуальной (и политической) элиты, на западе он состоял в переписке с Квинтом Аврелием Симмахом, а на востоке — с Либанием. Соответственно, сопоставив письма Симмаха и Либания, мы можем выделить ту общую логику рассуждений, с помощью которой и западноримские, и восточноримские интеллектуалы оценивали представителей германской племенной элиты, находившихся на римской военной службе.
Начнем с писем Симмаха: в одном из писем прославленный сенатор и ритор отмечает: «Мой обычай — всегда обращаться к твоему превосходству. Каков [же] твой? Воздерживаться от писем. Мы делаем то, что нам привычно: я пишу, ты — хранишь молчание. Но я знаю, что твои добродетели больше ценят верность любимых друзей, а не любезность писем, оставленных без внимания» (Meus mos est semper adloqui praestantiam tuam, qui tuus? litteris abstinere. facimus, quod solemus: ego scribo, tu retices, sed scio in amandis amicis maiorem virtutibus tuis inesse constantiam quam in neglegendis epistulis voluntatem. — Symm. Ер. III. 54, p. 87). В другом письме Симмах продолжает тему молчания Рихомера — сожалеет о том, что Рихомер не отвечает на его письма, в связи с этим сенатор высказывает свои опасения относительно здоровья полководца: «Я мог бы стойко перенести твое молчание, зная твою привычку, если бы недавно вестник не сообщил мне о болезни, от которой ты страдаешь. Поэтому я беспокоюсь о том, не мешает ли затягивание, скорее тревожное, чем привычное, милости твоей речи. Вот почему я прошу, чтобы с помощью писем или распоряжений ты оказал честь освободить меня от забот, рожденных братской любовью» (Possem silentium tuum ferre patienter morem tuum cogitans, nisi me aegritudinis, qua laboras, dudum nuntius perculisset, metuo igitur, ne sollicita magis quam consueta cessatio sermonis tui munus impediat, atque ideo quaeso, ut curas meas fraterno amore susceptas scriptis aut mandatis digneris absolvere. — Symm. Ер. III. 56, p. 88).
Симмах сохраняет учтивость и любезность в формах обращения к Рихо-меру, он особенно подчеркивает высокое положение Рихомера в обществе и политической структуре империи, его напряженную занятость тяжелыми и многочисленными делами государственного управления: «Но я одновременно избегаю греха бездействия и равным образом отказываюсь от пространности в письме. Ведь пусть я [и] знаю, что душа твоя никоим образом не подвластна высокомерию, но вследствие состояния твоих забот я обращаюсь [к тебе так], чтобы установить для слов границу: ведь насколько многословие любезно праздному человеку, настолько краткость угодна занятому» (sed idem, qui peccatum vito desidiae, aeque in scribendo longus esse desino, nam licet sciam, animum tuum nequaquam obnoxium esse fastidio, adverto tamen pro condicione curarum tuarum ponendum verbis modum: quia ut desidenti prolixitas grata est, ita displicere non poterit brevitas occupato. — Symm. Ер. III. 57, p. 88).
Μ. Сальзман пришла к выводу, что столь учтивые формы обращения Симмаха к Рихомеру и другим военачальникам германского происхождения представляли собой скрытую критику этих военачальников, точнее, скрытое пренебрежение образованного римского аристократа по отношению к необразованным и грубым варварам, которые не знают правил вежливости, учтивости и такта, принятых в обращении римских интеллектуалов друг к другу. По мнению Μ. Сальзман, Симмах брал на себя функции своеобразного учителя и наставника Рихомера в вопросах поведения и культуры: сенатор в мягкой форме намекал германцу, что правила вежливого тона все-таки требуют своевременного ответа на письма друзей, нельзя оставлять друзей без ответа, поскольку они беспокоятся об адресате своих писем[900].
Конечно же, мы не отрицаем, что в идеологическом плане Симмах противопоставлял стандарты поведения и мировоззрения римлян и варваров, поскольку (с позиций идеологии Симмаха) римляне получили высокое латинское образование и воспитание, они усвоили совершенно другую систему духовных, морально-этических ценностей, в то время как варвары не получили никакого образования просто в силу своего этнического происхождения и факта территориального проживания за пределами империи. Но, рассматривая письма Симмаха в политическом аспекте, мы можем подчеркнуть, что Симмах воспринимал Рихомера как представителя римской политической элиты, т. е. именно как римского чиновника; в связи с этим Симмах избегал любых прямых упоминаний о варварском происхождении Рихомера.
Другими словами, Симмах умалчивал о самой принадлежности Рихомера к германской племенной элите, но, на наш взгляд, тактика столь вежливого умолчания была связана с нежеланием сенатора признавать в группе военачальников германского происхождения отдельную и (самое главное!) самодостаточную, независимую часть римской политической элиты. Судя по всему, Симмах отказывался признавать, что военачальники германского происхождения, занимавшие крупные командные должности, проводят какую-либо собственную, самостоятельную политику, преследуют свои собственные, клановые, интересы. Скорее наоборот, Симмах полагал, что поскольку Рихомер и другие его соплеменники служат в римской армии, командуют римскими войсками и занимают официальные римские военные должности, значит, они все представляют собой внутреннюю часть высшего государственного аппарата империи, они — римские чиновники в римских органах власти, в римских бюрократических структурах.
Примерно те же взгляды разделял и восточноримский автор-интеллектуал — антиохийский ритор Либаний, лично знавший Рихомера, поддерживавший с ним длительную переписку и часто обращавшийся к Рихомеру для решения своих личных проблем. В письме, составленном в 390 г., когда Рихомер еще находился в Италии[901], Либаний прославляет полководца за участие в экспедиции против Магна Максима и за победы, одержанные в ходе боевых действий: «Твои же [подвиги] знамениты, прославлены и величественны: военные походы, битвы, победы, а также тот факт, что ни тиран, ни раб не стал свободным (т. е. благодаря подвигам Рихомера тиран, т. е. раб, не стал императором, т. е. свободным. — Е. Μ.); [и] всегда, когда достойные [дела] царя и твои [достойные дела] быстро сменяют [друг друга], пусть одни [дела] получают успех благодаря мудрости, а другие — благодаря сражениям» (τά σά δέ λαμπρά τε καί σεμνά καί μεγάλα, στρατηγίαι τε καί μάχαι καί νίκαι καί τό μή είναι τύραννον μηδέ δοΰλον τον έλεύθερον θεόντων έφ' άπαν τών καλών βασιλέως τε καί σου καί τά μέν σοφία, τά δέ χερσίν αίρούντων. — Lib. Ερ. 972. 2,1. 4–7). Сам Либаний прямо и недвусмысленно сравнивает силу своих хвалебных слов, высказанных в честь Рихомера, с поэтическим талантом Гомера, прославившего героев своей «Илиады»: «И награда эта, [предназначенная] для тех, кто одержал победу, подобна тем [наградам], которые Гомер добавил к деяниям Агамемнона» (καί μισθός τοίς κατωρθωκόσιν ούτος ώσπερ τοίς μετ' Άγαμέμνονος ά τοίς εργοις προσέθηκεν "Ομηρος. — Lib. Ερ. 972. 3,1. 2–3).
Соответственно, подчеркивая свою роль (пусть и косвенную) в подвигах Рихомера, Либаний пишет: «Мы просим и у богов, и у вас о том, чтобы вы встретились с нами, наполнив нас радостью и получив Дафну (лавровый венок. — Е. Μ.), красотой своей превосходящую [Дафну] царя» (αίτοΰμεν δέ παρά των θεών τε καί ύμών έλθείν τε ύμάς ώς ήμας καί τήν έπιθυμίαν ήμίν έμπλήσαι καί καλλίω ποιήσαι τήν Δάφνην τφ του βασιλέως κάλλει. — Lib. Ερ. 972. 4,1. 1–3). Конечно же, Либаний отдельно упоминает и о тех почестях, которые Рихомеру готовы оказать жители Антиохии — города, где полководец пребывал долгое время: «Ведь, в самом деле, пусть мы и не Рим, не мать и не сын, но, в самом деле, город, радующийся благородным деяниям победителя и еще не опечаленный тем, что он уже увидел подобие божества, достоин именно такого дара» (καί γάρ εί μή 'Ρώμη γε ήμείς, μήθ' ή μήτηρ μήθ' ή παίς, άλλ' ούκ άναξία γε τής τοιαύτης δωρεάς χαίρουσα πόλις έν ταίς του κρατοΰντος εύπραξίαις καίτφ μήπω τεθεάσθαιτόν θεοειδή λυπουμένη. — Lib. Ερ. 972. 5,1. Μ).
А. Пеллиццари предположил, что Либаний стремился не только восхвалить Рихомера за его военные подвиги и достижения, но и представить полководца как поклонника и ценителя древнегреческой классической риторики: по мнению А. Пеллиццари, Либаний обращался к Рихомеру так, словно этот военачальник и сам писал речи, разбирался в правилах риторики и владел ораторским мастерством в той же мере, что и Либаний. В такой форме, как отмечает исследователь, Либаний прославлял Рихомера за то, что военачальник освоил правила эллинского воспитания и программу эллинского образования[902]. Соглашаясь с позицией А. Пеллиццари, мы могли бы поставить вопрос: почему Либаний стремился представить Рихомера носителем классической эллинской культуры, эллинской системы ценностей и мировоззрения?
Как проследили Ф. Брюжисер, Дж. Маклафлин, А. Пеллиццари и Μ. Сальз-ман, позднеримские интеллектуалы знатного происхождения воспринимали себя как некую единую общность, т. е. группу лиц, которые разделяют примерно одни и те же культурные ценности. По мнению данных исследователей, письма, которые позднеримские-интеллектуалы отправляли друг другу, были не только обменом любезностями, но и подтверждением самого факта принадлежности к сообществу знатных, прославленных и образованных ценителей греко-римской словесности[903].
Но в таком случае возникает вполне закономерный вопрос, почему и Либаний и Симмах считали Рихомера членом круга их общения? На наш взгляд, ответ очевиден: оба автора хотели внушить Рихомеру мысль о том, что он — римлянин, и, как результат, он разделяет с ними все их литературные интересы и предпочтения, другими словами — культурные ценности. Но в своих письмах Либаний и Симмах изображали Рихомера как образованного римлянина в связи с тем, что этот персонаж занимал официальную римскую командную должность, т. е. входил в состав бюрократического аппарата империи, был частью административных структур империи, принадлежал к политической элите государства. Тем не менее в понимании Либания и Симмаха, равно как и других авторов-интеллектуалов, принадлежность Рихомера к римским государственным органам власти противоречила его германскому происхождению, соответственно, оба автора настойчиво избегали любых упоминаний об этническом происхождении военачальника.
Неслучайно Симмах, поздравляя Рихомера с получением титула консула за 384 г., четко называет полномочия Рихомера словом «должность» {magistratus или officia): «Ведь тот, кто сразу приступает к исполнению [обязанностей], в известной мере побуждается самими фасциями своей должности; тот же, кто исполняет должность спустя период [времени], доказывает, что он отличается от тех, кто желал её больше: [ведь] их бесславие не смогла бы преодолеть [и] более долгая эпоха» (пат qui statim munificus est, ipsis quodammodo magistratus sui fascibus admonetur; qui ex intervallo reddit officia, testatur eos se maluisse differre, quorum oblivionem dies longior non posset obducere. — Symm. Ep. III. 59, p. 89). На наш взгляд, совершенно очевидно, что Симмах не принимает во внимание факт этнического происхождения Рихомера: Симмах не только воспринимает Рихомера именно как римского чиновника, но и полагает, что Рихомер даже больше достоин своей должности (точнее, титула), чем другие римляне.
Следовательно, если позднеримские авторы, как показывает пример Либания и Симмаха, не воспринимали (точнее, принципиально отказывались воспринимать) военачальников германского происхождения как отдельную, самостоятельную группу политической элиты, а наоборот, стремились представить их как римлян, т. е. как римских чиновников, вряд ли мы можем ставить вопрос о степени варваризации не только командного, но и рядового состава позднеримской армии. По сути, на основании произведений позднеримских авторов (писем, панегириков, историй и хроник) крайне сложно проследить развитие процесса варваризации военных структур империи в конце IV в.: сама стилистика этих трудов не позволяет детально и точно изучить данный сюжет.
Еще один аргумент, заставляющий поставить под сомнение тезис о варваризации позднеримской армии в конце IV в., — сведения трактата Вегеция «Эпитома военного дела», точнее, той главы трактата, где он говорит о борьбе римских пехотных легионов с готами и другими варварами. По словам Вегеция, «если допустить, что оружие всадников улучшилось по примеру готов и аланской и гуннской конницы, то пехотинцы, как известно, оказались незащищенными. От основания города до времени божественного Грациана пешее войско было вооружено и панцирями и шлемами. Но когда с появлением небрежности и стремления к безделью начало прекращаться упражнение в поле, стали считать, что оружие очень тяжело, так как воины стали редко его надевать. Поэтому воины стали требовать от императора сначала относительно панцирей, а затем и шлемов… отказаться. Но в столкновении с готами, когда наши воины шли с незащищенной грудью и [открытой] головой, они не раз погибали, истребляемые множеством вражеских стрелков; и даже после стольких поражений, которые привели к разрушению столь больших городов, никто не позаботился вернуть пехотинцам их панцири или их шлемы» (пат licet exemplo Gothorum et Alanorum Hunnorumque equitum arma profecerint, pedites constat esse nudatos. Ab urbe enim condita usque ad tempus diui Gratiani et catafractis et galeis muniebatur pedestris exercitus. Sed cum campestris exercitatio interueniente neglegentia desidiaque cessaret, grauia uideri arma coeperunt, quae raro milites induebant; itaque ab imperatore postulant primo catafractas, deinde cassides… sedere refundere. Sic detectis pectoribus et capitibus congressi contra Gothos milites nostri multitudine sagittariorum saepe deleti sunt; nec post tot clades, quae usque ad tantarum urbium excidia peruenerunt, cuiquam curae fuit uel catafractas uel galeas pedestribus reddere. — Veget. Epitoma rei militaris I. 20, ed. C. Lang, p. 22, 1. 1–13, перевод C. П. Кондратьева).
В современной историографии до сих пор ведутся оживленные дискуссии о датировке трактата Вегеция, исследователи высказывают самые разные оценки и мнения, рассматривая те или иные сюжеты данного трактата. С. Джуффрида предположила, что трактат был написан на западе империи в период после 406 г. и до 450 г., по мнению исследовательницы, рассуждения Вегеция о готах подразумевали вторжение готов Алариха в Италию и присутствие их на территории италийских земель. Соответственно, как полагает К. Джуффрида, вероятнее всего, Вегеций составил свой трактат во времена правления Гонория, сына Феодосия I, в западных провинциях империи (395–423), т. е., с учетом хронологических подсчетов исследовательницы, между 406 и 423 гг.[904]
К. Цукерман пришел к выводу, что Вегеций написал свой трактат (по крайней мере, книгу I трактата) между 384 и 387 гг. на западе империи, соответственно, по мнению К. Цукермана, императором, которому Вегеций адресовал «Эпитому», был Валентиниан II, формально правивший в западных провинциях империи с 375 по 392 г.[905] Μ. Чарльз представил аргументы в пользу времени правления Валентиниана III (423–455), другого западноримского императора, сына Галлы Плацидии (и внука Феодосия I): тем не менее, как считает Μ. Чарльз, в своем произведении Вегеций рассуждал о столкновениях римлян с готами, которые произошли еще до Валентиниана III, т. е. о битве при Адрианополе (378 г.) и о захвате Рима готами Алариха (410 г.)[906].
В 2012 г. Μ. Коломбо высказал идею, что Вегеций составил свой трактат около 435 г., но не в западной, а в восточной половине империи, и адресатом трактата был император Феодосий II, правивший в восточных провинциях империи с 408 по 450 г.[907] Совсем недавно, в 2012 г., Μ. Коломбо датировал «Эпитому» Вегеция более ранним периодом — около 425 г., по мнению исследователя, Вегеций написал свой текст примерно через три года после войны Восточной Римской империи с Персией, состоявшейся как раз в 421–422 гг.[908]
Оценивая эту дискуссию, мы могли бы подчеркнуть, что текст «Эпитомы» в любом случае был написан после смерти Грациана, т. е. после 383 г., поскольку Вегеций определенно говорит о Грациане в прошедшем времени, называя императора «божественным»: такой эпитет в официальной римской пропаганде получали только те императоры, которые уже ушли в мир иной. Вегеций упоминает конные отряды гуннов, готов и алан, утверждая, что по образцу конницы этих народов римляне стали перестраивать и тактику своей конницы. Следовательно, на наш взгляд, Вегеций имеет в виду те отряды гуннов, готов и алан, которые 1) размещались в пределах империи, внутри её территории; 2) выполняли военную службу в пользу римского государства. Но этнические отряды готов, гуннов и алан впервые разместились в империи на постоянной основе и в качестве союзных военных сил только в 380–382 гг.: в соответствии с договорами, заключенными в эти годы, готы Фритигерна и Атанариха расселились и были приняты на римскую военную службу в нижнедунайских провинциях, в то время готы Алавива и Сафрака вместе с группами гуннов и алан получили земли в паннонских провинциях.
Следовательно, безотносительно к вопросам датировки «Эпитомы» мы можем заключить, что Вегеций воспринимал готов, гуннов и алан, разместившихся в империи в 380–382 гг., как обособленные конные этнические подразделения, т. е. он противопоставлял их собственно римским пехотным легионам, сформированным из местных жителей. Другими словами, Вегеций, написавший свой текст уже после 383 г., достаточно четко оценивал этнические группы варваров, расселившиеся в империи, как отдельные вспомогательные отряды, которые служили вместе с римскими пехотными легионами, но не в составе этих легионов. Даже после 383 г. позднеримские авторы, критиковавшие центральную администрацию империи за военную слабость и поражения от варваров, все равно воспринимали пехотные легионы, сформированные из местных граждан империи, как основу римской армии, предлагали провести организационно-тактические реформы именно с целью усиления римских пехотных легионов, а не конницы, созданной из представителей варварских племен.
В этом смысле вряд ли мы можем согласиться с позицией Μ. Коломбо, который на основании сведений Вегеция пришел к выводу, что начиная с эпохи Феодосия I в римской армии падает значение пехоты и резко повышается значение конных войсковых подразделений: по мнению исследователя, Феодосий I существенно увеличил численность конных вексилляций, среди которых преобладали отряды тяжеловооруженной кавалерии (катафрактарии и клибанарии), и сосредоточил эту войсковую группировку на нижнем Дунае для борьбы с готами. Как отмечает Μ. Коломбо, в период правления Феодосия I именно конница в лице вексилляций играла ведущую роль в борьбе с конными отрядами готов на нижнем Дунае[909].
Тезис Μ. Коломбо вызывает у нас значительные сомнения: во-первых, как мы показали в пункте 3.7.2 главы I данной монографии, еще в 378 г., в ходе битвы при Адрианополе, римская тяжелая кавалерия понесла серьезные потери и была практически полностью уничтожена, Феодосий же не располагал возможностями и временем, чтобы восстановить кадровый состав отрядов тяжеловооруженной конницы и восполнить понесенные ею потери. На наш взгляд, крайне маловероятно, что в той ситуации Феодосий сделал ставку на отряды тяжелой конницы в борьбе с легкой кавалерией готов: зная об особенностях развертывания римских войск в битве при Адрианополе, Феодосий прекрасно понимал, что неповоротливая и малоподвижная тяжелая римская кавалерия не сможет эффективно противостоять быстрым атакам маневренной летучей кавалерии готов.
Во-вторых, сам Вегеций в своем трактате четко рассуждает о силах пехоты, а не конницы: он сожалеет об упадке воинской дисциплины и боевого мастерства, а также об ухудшении качества защитного вооружения именно среди войск пехоты, а не конницы. Другими словами, Вегеций предлагает реформировать и усилить пехоту, с пехотными войсковыми подразделениями он связывает задачи дальнейшей борьбы с варварами и на пехотные легионы возлагает надежды по восстановлению величия и славы империи.
Как проследил С. Жаньяр, рассуждения Вегеция о правилах построения войска сводились к тому, что в первых рядах войска непременно должна располагаться тяжелая пехота, именно она должна принимать на себя основной удар противника и выдерживать его до тех пор, пока на помощь тяжелой пехоте не придет конница и легкая пехота, стоявшая в задних рядах[910]. С учетом позиции исследователя мы можем заключить, что Вегеций, написавший свой труд уже после расселения варваров в империи в 380–382 гг., рассматривал группы готов, гуннов и алан как вспомогательные конные подразделения внутри римской армии, но он не считал, что вся римская армия состоит только из варварских этнических контингентов. В понимании Вегеция, даже после 383 г. римская армия представляла собой совокупность пехотных легионов, сформированных из местного населения империи, эти легионы, по оценке Вегеция, были наиболее боеспособной и эффективной частью римской военной организации.
На наш взгляд, сведения Вегеция дополнительно подтверждают тот факт, что в конце IV в., после 383 г., военные структуры империи еще не подверглись процессу варваризации, другими словами — в конце IV в. основу римской армии составляли легионы, сформированные из местных граждан империи, тогда как варвары были зачислены в римскую армию в виде обособленных этнических подразделений, преимущественно конных по своим функциям и виду службы. Эти обособленные подразделения входили в состав римской армии, но они не заменяли собой собственно римские легионы, ауксилии и вексилляции, не доминировали численно во внутренней структуре римской армии: как раз наоборот, этнические отряды, сформированные из готов, алан и гуннов, в любом случае выполняли только вспомогательные функции, они служили своеобразным дополнением к основному составу армии.
Скорее всего, отряды готов, алан и гуннов, располагавшиеся в паннонских провинциях, с 386 по 388 г. вообще не подчинялись центральной администрации в Италии и, соответственно, не входили в состав экспедиционных войск законного императора Валентиниана II. В законе, изданном в Медиолане 29 июля 386 г., Валентиниан II упоминает об угрозе со стороны неких врагов империи, которые беспокоили своими набегами сразу несколько регионов — Македонию, Дакию Средиземноморскую, Мезию и Дарданию: «Поскольку управляющие рудниками в Македонии, Дакии Средиземноморской, Мезии и Дардании, благодаря которым взимается ежегодный налог, по обыкновению назначаются из куриалов, [и поскольку] под предлогом вражеской угрозы они освободили себя от этой обязанности, пусть они вернутся к исполнению службы и впредь не пользуются никаким освобождением; [и] пусть не добиваются неподобающих [им] званий до тех пор, пока они не завершат возложенную [на них] службу надежным и обильным налогом» (Сит procuratores metallorum intra Macedoniam Daciam Mediterraneam Moesiam seu Dardaniam soliti ex curialibus ordinari, per quos sollemnis profligetur exactio, simulato hostili metu huic se necessitati subtraxerint, ad implendum munus retrahantur ac nulli deinceps licentia laxetur prius indebitas expetere dignitates, quam subeundam procurationem fldeli sollertique exactione compleverint. — CTh. I. 32. 5). Другими словами, как видно из текста закона, некие враги империи несколько раз нападали на земли балкано-дунайских регионов, и в результате вражеских вторжений начальники рудников, располагавшихся в пределах указанных регионов, бросали места своей службы и бежали в другие земли. Естественно, это приводило к запустению рудников и прекращению добычи драгоценных металлов, столь необходимых для выплаты жалованья воинам регулярных армий.
В свое время Дж. Мэтьюз пришел к выводу, что в 386 г. Магн Максим предложил Валентиниану II помощь в борьбе с варварами, напавшими на земли паннонских провинций[911], тем не менее, как мы доказывали ранее на основании сведений Зосима и Амвросия Медиоланского, в 386 г. Магн Максим, как раз наоборот, подкупил этнические отряды готов, гуннов и алан, находившиеся в паннонских провинциях, чтобы они подняли мятеж в пределах данных территорий, разграбили земли Иллирика и заставили Валентиниана перевести на средний Дунай из Италии дополнительные войска. План Магна Максима оказался удачным: из-за отвода войск на средний Дунай Италия практически осталась без защиты, и Магн Максим, воспользовавшись этим, смог быстро захватить её территорию.
Вместе с тем мы полагаем, что враги империи, упомянутые в законе 386 г., представляли собой именно те отряды готов, гуннов и алан, которые подняли мятеж в паннонских провинциях; в этом смысле мы можем предположить, что грабительские набеги паннонских федератов охватили довольно крупную территорию: помимо паннонских провинций, они затронули также Дакию, Македонию, Дарданию и Мезию. Скорее всего, готы, располагавшиеся в Македонии, подняли мятеж против Феодосия I как раз в связи с тем, что их паннонские соплеменники достигли рубежей Македонии и частично разграбили земли этого диоцеза. Подтверждением нашей точки зрения служат сведения трактата Иеронима Стридонского «О знаменитых мужах» (De viris illustribus), в котором богослов сообщает и о своем родном городе, Стридоне: «Иероним, рожденный отцом Евсевием в городе Стридоне, разоренном Готами; ранее, вплоть до нынешнего года, т. е. до четырнадцатого [года] правления Феодосия, он (город Стридон. — E. Μ.) был границей Далмации и Паннонии» (Hieronymus, patre Eusebio natus, oppido Stridonis, quod, a Gothis eversum, Dalmatiae quondam Pannoniaeque confinium fuit, usque in praesentem annum, id est, Theodosii principis decimum quartum. — Hieronymus, De viris illustribus 125, PL. Vol. 23, Col. 755В).
[900] Salzman Μ. R. Symmachus and the “Barbarian” Generals… P. 353, 359.
[901] Seeck О., von. Die Briefe des Libanius zeitlich geordnet. Leipzig, 1906. S. 458.
[902] Pellizzari A. Le anni e i logoi: i generali di Teodosio nelle lettere di Libanio// Historia. 2011. Bd. 60/2. P. 206–207, 209.
[903] Bruggisser Ph. Libanios, Symmaque et son père Avianius. Culture littéraire dans les cercles païens tardifs// Ancient Society. 1990. Vol. 21. P. 24–27, McLaughlin J. Bridging the Cultural Divide: Libanius, Ellebichus, and Letters to “Barbarian” Generals // JLA. 2014. Vol. 7/2. P. 255–256, 273–275; Pellizzari A. Tra Antiochia e Roma: il network comune di Libanio e Simmaco// Historika. 2013. Vol. 3. P. 106, 110–111; Salzman Μ. Elite Realities and “Mentalités”: the Making of a Western Christian Aristocracy// Arethusa. 2000. Vol. 33/3. P. 348, 350, 353–354; Idem. Symmachus' Ideal of Secular Friendship// Les Frontières du profane dans l'antiquité tardive / Éd. par É. Rebillard, Cl. Sotinel. Rome, 2010. P. 250, 258, 262, 267–268, 271–272. См. также: Rebenich St. “Pars melior humani generis” — Aristokratie^) in der Spätantike // Die Macht der Wenigen. Aristokratische Herrschaftspraxis, Kommunikation und 'edler' Lebensstil in Antike und Früher Neuzeit / Hrsg, von H. Beck, P. Scholz, U. Walter. München, 2008. S. 167, 169–170.
[904] Giuffrida С. Per una datazione dell'Epitoma rei militaris di Vegezio. Politica e propaganda nell'età di Onorio // Siculorum Gymnasium. 1981. N. S. Anno 34. N. 1/2. P. 32–33, 35–36, 41–43, 49–50.
[905] Zuckerman C. Sur la date du traité militaire de Végèce et son destinataire Valentinien II // Scripta Classica Israelica. 1994. Vol. 13. P. 72–73.
[906] Charles Μ. Vegetius on Armour: the pedites nudati of the Epitoma Rei Militaris // Ancient Society. 2003. Vol. 33. P. 128, 134, 143, 160, 166–167.
[907] Colombo Μ. La datazione dell'Epitoma Rei Militaris e la genesi dell'esercito tardo-romano. La politica militare di Teodosio I, Veg. R. Mil. 1.20.2–5 e Teodosio II// Ancient Society. 2012. Vol. 42. P. 278–280, 282, 284–285.
[908] Colombo Μ. Nuove prove per la datazione di Vegezio sotto Teodosio II e la sua col-locazione nell'impero romano d'Oriente // Klio. 2019. Bd. 101/1. P. 257–262, 266–267, 272.
[909] Colombo Μ. La datazione dell'Epitoma Rei Militaris e la genesi dell'esercito tardo-romano… P. 276–278. Ф. Ришардо даже предположил, что Вегеций написал свою «Эпитому» непосредственно во времена Феодосия I, в период между 386 и 388 гг., — по мнению исследователя, главы трактата, где Вегеций рассуждает о римском флоте, охранявшем берега Дуная, отражают мероприятия Феодосия I по усилению военноморской защиты дунайской прибрежной территории от нападений готов. См.: Richardot Ph. La datation du “De Re Militari” de Végèce // Latomus. 1998. Vol. 57/1. P. 138, 141–142, 146–147.
[910] Janniard S. Végèce et les transformations de l'art de la guerre aux IVe et Ve siècles après J.-C. //Antiquité Tardive. 2008. Vol. 16. P. 29, 31–33.
[911] Matthews J. Western Aristocracies and Imperial Court. A. D. 364–425. Oxford, 1975. P. 181.